Сергей Линник Алексей Викторович Вязовский 
Фельдшер скорой

15 ножевых – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=69553942
«15 ножевых: Фельдшер скорой / Алексей Вязовский, Сергей Линник»: АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2023
ISBN 978-5-17-156861-0
Аннотация

Ты попал в прошлое и работаешь в скорой. Приезжаешь на помощь людям, спасаешь жизни. Но кто придет на помощь тебе, когда ты попал в беду? Новые приключения доктора Панова в 1981 году.

Алексей Вязовский, Сергей Линник
15 ножевых: Фельдшер скорой

© Алексей Вязовский, 2023
© Сергей Линник, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

– Труп?
– Он самый. И похоже, криминальный.
Сторож садового товарищества «Пехорка» выпучил глаза, схватился за голову.
– И что же делать?
– Сам как думаешь?
Я тяжело вздохнул, еще раз зачем-то попытался нащупать пульс на сонной артерии мужчины. Без вариантов – покойник. Голова проломлена в районе затылка, сам весь уже закоченел. Оно и понятно – декабрь 80-го года выдался холодным, с обильными снегопадами и двадцатиградусными морозами. Тут живым-то превратиться в сосульку – пустяковое дело. Что уж говорить про трупы…
– Звонить в милицию, – наконец сообразил сторож.
Я посмотрел на мелкого чернявого мужичка по имени Семен Петрович («Зови меня просто Петрович»). Именно он четверть часа назад бросился под колеса нашей скорой, призывно размахивая руками.
– Вот что ты нам устроил? – Из рафика вылез мрачный Харченко, плюнул на снег. – Не мог вызвать местную скорую?
Сторож от такого наезда выпал в осадок.
– Ну как же так, товарищи! Вы же все одно мимо ехали…
– Вот именно что мимо! У нас свои дела… – Водитель обреченно махнул рукой.
«Дела» были загружены в рафик нами в четыре руки в доме тещи Харченко в Малаховке. Разобранный диван, шесть стульев. Я выругался про себя. Это попадос. «Андрей, будь человеком, помоги с перевозкой мебели, вот доктор не против…» Нет, все водилы на скорой калымят и гоняют автомобили по собственным делам. Договариваются с диспетчерами – мол, сломался – и делают гешефты. Но зачем я-то во все это полез? И ведь отговаривала меня Томилина: «Давай, Андрей, выйдем у какого-нибудь кафе, посидим, кофе попьем, а Харченко сам справится…» Во-первых, какое кафе в такую рань, во-вторых, хоть один медик в машине должен присутствовать. В итоге Лена упорхнула отмечаться в очереди за кухонным гарнитуром, а я как дурак дал слабину и поперся в Малаховку с Харченко.
– Думал, что человек умирает, некогда вызванивать. – Сторож расстроенно развел руками. – Мужик-то шевелился.
– Да показалось тебе!
Живот неприятно скрутило, я полез за таблетками с висмутом. Вот еще тоже приключение на мою голову. Первые два дня было настолько худо, что я уже жалеть начал. Ну вот стоило пить эту дурацкую бактерию и доказывать окружающим, насколько я крут? Ходи теперь с гастритом, глотай лекарства по расписанию. Того не ешь, этого не пей…
– Не мог он шевелиться. Мертв потому что.
– Так что же делать?
– В милицию звонить!
Нам хана. Сейчас приедут опера, внесут номер скорой в протокол. А потом Лебензон нас с Харченко съест без соли за то, что гоняли машину по своим делам в рабочее время. Вот уж оторвется зав подстанцией… Так подставились, что выговором тут не отделаешься.
– А что им сказать. Ну, кто умер-то?
Я опустился на корточки, охлопал дубленку и пиджак жмура. В одном из карманов было что-то плотное. Я засунул руку, вытащил листик, сложенный вчетверо. Развернул.
– Что там? – нетерпеливо спросил сторож.
– Погоди, дай рассмотреть, – сказал я, всматриваясь в строчки. – Видно хреново. Ага, это больничный. Вот, видишь, «выдается сотрудникам КГБ, имеющим воинское звание».
– Япона мать! – заорал Харченко, пиная колеса рафика.

* * *

Ментовские опера и следаки? Ставлю галку.
Прокурор района с командой? Есть. Гэбэшная братия? Приехали на трех «Волгах». В комплекте – розыскные собаки, криминалисты, разве что вертолета в воздухе не хватало, видимо, погода не способствует.
Допрашивали нас аж трое силовиков – от прокуратуры, от КГБ и от МВД. Я строгонастрого запретил Харченко врать – диван в салоне не скроешь, да и проверить любую версию с вызовом, трансфером больного в больницу очень легко. Благо в гэбэшных «Волгах» и в ментовском «козлике» есть рации и радиотелефоны.
– Пипец вам, – качал головой седоусый опер из местного РУВД. – Уволят с волчьим билетом. Вы знаете, кто там лежит? – И милиционер показал в сторону сугроба.
– Капитан Евстужин! – одернул опера гладко выбритый, подтянутый гэбист в светло-бежевой дубленке. – Сейчас у нас задача не напугать товарищей, а получить всю возможную информацию.
Пока Харченко по десятому разу рассказывал наше милое приключение, диктовал телефон своей тещи, мой ужас скачкообразно усилился. Мозг покряхтел, покряхтел и выдал: мертвец в сугробе – это же «труп на Ждановской». Случайно убитый бухими метровскими ментами «бурильщик». Которого они с помощью начальства решили выкинуть на Егорьевском шоссе. Типа никто не узнает. Узнают. И начнется битва двух советских «годзилл», двух «наследников» умирающего Брежнева – Щелокова и Андропова. МВД против КГБ. Победит КГБ, министр окончит жизнь самоубийством. Как и его жена, кстати. Следак по этому делу будет ездить под защитой группы «Альфа», а я… Тут мой ужас достиг космических масштабов. Меня прикрыть некому. С подстанции погонят сразу, автоматом. Скорее всего, отчислят из института. Хороший вариант – забреют в армию. Плохой вариант – эти «волки» с голодными глазами начнут шить соучастие. Вон «нашего» сторожа уже повели в гэбэшную «Волгу».
Но почему труп? Я подул в замерзшие пальцы. Кажется, мертвец на Ждановской был жив, когда его нашли – умер в больнице. Или история пошла другим путем? Что же мне все-таки делать? Там гипотез много выдвигали, включая и ту, в которой реального чекиста не было, а это все Андропов придумал. Но в одном все исследователи были едины: движуха будет неслабая.
– Завтра с утра надо явиться в районную прокуратуру. – Третий следак переписал мои паспортные данные, уточнил прописку. Зарегистрироваться в новой квартире я еще не успел – дал адрес общаги. Надеюсь, если что, Давид прикроет. – Там мы с вами продолжим. Руководству подстанции, разумеется, все сообщим.
Харченко, как услышал это, закрыл лицо руками. За работу он держался, кормил жену в декрете и двух спиногрызов. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Дело не в том, что работу водителя не найти – вон, все заборы в объявлениях, лимиту из провинции завозят. Просто на скорой уже и стаж, и классность, а на новом месте в деньгах потеряет.

* * *

В рафике я углядел, как водила достает подозрительную фляжку, силой вырвал ее.
– Ты хочешь к леваку добавить пьянку на рабочем месте?! – Я открыл крышечку, понюхал. Оттуда пахнуло сивухой. – Что это?
– Самогон. Теща гонит. – Харченко начал раскачиваться из стороны в сторону. – Вот зачем я во все это полез?! Уволят, по допросам затаскают…
Тот же вопрос волновал и меня.
– Ладно, поехали, нечего тут глаза мозолить. А то передумают менты и с собой утащат. Жми на газ.
Разумеется, Томилина тут же засекла наши хмурые рожи. Сразу, как села в машину.
– Что случилось?
– Да живот что-то крутит, – отбрехался я. И тем самым переключил Лену на привычную тему.
– Ну зачем ты выпил эту бактерию?! Тебе больше всех надо? Еще и фиброгастроскопии твои…
Всю дорогу до подстанции Томилина ела мне мозг маленькой ложечкой. Так сказать, на правах мелкой начальницы тире любовницы. Под конец я уже был готов сам изобрести машину времени, чтобы прыгнуть еще разок в прошлое и отговорить себя от этой затеи. Тем более что поперла изжога, которая распалила во мне адские котлы.
– Ты молоко купила? – спросил я Лену.
– Да, да. Вот пакет.
Я оторвал уголок, припал к живительному лекарству всех язвенников. Эх, сюда бы еще бананчик, заполировать молочко…

* * *

На подстанции еще ничего не знали – мы спокойно сдали смену, Томилина умчалась передать карточки.
– Ленке что будем говорить? – Харченко закурил дрожащими руками.
– Не Ленке, а Елене Александровне. Ты же вроде не курил?
– Стрельнул у ребят… Может, на больничный уйти?
– Ну уйди. Или думаешь, Ароныч тебя дома не найдет?
– Найдет… – Харченко затянулся, закашлялся.
– Не начинал бы ты обратно смолить, – покачал я головой. – От курения рак легких случается и прочая гадость.
– Да какой там рак? – махнул рукой Миша. – Не до этого.
– Лучше всего пойти и повиниться, – посоветовал я. – К тебе претензий раньше не было. Поругают и отстанут.
Водитель ничего не ответил, лишь расстроенно покивал. А я пошел в ординаторскую к телефону. Растряс свою записную книжку, достал визитки тех, кто мне вручал грамоты. Первая – Щербина Ярослав Кириллович. Моссовет, общий отдел. Не то. А вот второй, Маслов Дмитрий Саввич, – самое оно. Помощник Гришина. Разочек горкомовец мне уже помог с квартирой. Может, поможет и еще.
Набрал, быстро изложил ситуацию. В трубке повисло тяжелое молчание.
– Тут надо докладывать Виктору Васильевичу, – тяжело вздохнул Маслов. – Вопрос сложный. Не отходи от телефона.
Дальше сидел как на иголках, ждал. Томилина сдала смену, поцеловала меня в щеку и упорхнула к парикмахеру. И рассказать не успел, и к трубке как привязанный. Потом, значит, сообщу. Пара врачей рвалась к телефону, но я их шуганул. После заплыва в Москва-реке и неоднократных схваток с Лебензоном, из которых я, может, выходил не победителем, но точно не проигравшим, мой авторитет был на высоте. Народ, тихо возмущаясь, отполз от заветного телефона. Наконец раздался звонок.
– Жди у входа, за тобой выслали машину.
Черная «Волга» подобрала меня уже через полчаса, а еще спустя сорок минут я предстал пред ясны очи Виктора Васильевича Гришина. По коридорам с космической скоростью меня почти протащил Дмитрий Саввич. Глава Московского городского комитета партии и член Политбюро выглядел неважно. Мешки под глазами, синеватые губы инфарктника. Окна кабинета выходили на Старую площадь, погода опять показала «козу» – повалил сильный снег.
– Рассказывай… – Гришин уставился на меня немигающим взглядом, из-за приставного столика ободряюще кивнул Маслов.
Я начал мычать, выдавливая из себя рассказ о трупе. Не стал скрывать про «левак», про тихую панику, которая случилась у силовиков после осмотра тела.
Помощник наклонился к уху Гришина, тихо произнес:
– Второй провал КГБ за полгода после пропажи Шеймова.
Я услышал, но сделал вид, что занят разглядыванием снега за окном.
– Не сейчас. – Виктор Васильевич отмахнулся от помощника, откинулся в кресле. Опять испытующе на меня посмотрел: – Я тебя помню. Это ты спасал пассажиров автобуса в Москва-реке в начале осени? Мы тебя еще наградили грамотой, да?
– Было такое дело. Что же мне теперь-то делать?
– Твоей вины не вижу. Ты же просто фельдшер? Так? – Гришин пожевал губами. – А вот вашему врачу и водителю прилетит. Последний за использование казенного транспорта в личных целях так и вовсе под статью попадает. Сейчас принято решение активнее бороться с хищениями социалистической собственности…
Козлы! Платите людям нормально – никаких массовых хищений не будет. А то «Мы делаем вид, что им платим – они делают вид, что работают». Вот и живем по поговорке: «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с работы каждый гвоздь». Разумеется, я промолчал, сказал о другом:
– Боюсь, это дело будет непростым. Убийство комитетчика – это скандал на всю столицу. Если будут таскать на допросы и требовать скрыть факт криминальной смерти, что делать?
Такая постановка вопроса горкомовцам в голову не приходила. Они обеспокоенно переглянулись.
– Быть такого не может, чтобы советские органы дознания подобным занимались, – твердо произнес Гришин. – Если что-то такое начнется, сразу звони мне в приемную, я дам команду – тебя соединят. Или с товарищем Масловым будь на связи, согласуйте.
Я понял, что аудиенция закончена, встал и пошел к выходу. Уже в дверях услышал, как «хозяин Москвы» говорит помощнику:
– Позвони там… Попроси их не лютовать в деле Панова.
Ого. Уже «дело Панова»! Расту над собой…

* * *

После горкома я отправился в институт, благо успевал на третью пару. И это оказалась опять психиатрия. Везет – как с этим бороться и победить.
В аудиторию я просочился через верхний вход, сел на галерку. Пригляделся. Давид расположился сразу между двумя девушками, одной из которых была Серафима! Шишкину тоже не обошли вниманием – рядом с ней сидел какой-то высокий плечистый парень с правильным выражением лица. Вот прямо на плакат «Ударники медицинского фронта» забирай. Пора начинать ревновать?
Тем временем препод закончил вводную часть и решил продемонстрировать клинический случай. В центр аудитории, прямо под кафедру, выкатили кресло-коляску. В ней сидела пожилая ухоженная женщина с высоким начесом.
Лектор начал рассказывать анамнез пациентки, как ее лечили. Что-то про шизофрению, которой она страдает много лет, про близко знакомый мне аминазин, почти родной трифтазин и волшебный галоперидол… Подключилась к лекции и сама женщина. Поведала нам, как в результате лечения все прошло, и теперь она понимает, что рыбок не было, это из-за болезни. Что-то связанное со страхом маленьких пираний в крови. Насмотрелась Дроздова по ТВ…
Все шло гладко, занятие почти закончилось, лектор разрешил задавать пациентке вопросы. Все они были скучные, на «отстаньте». Видно было, что дама с опытом, знает, что от нее хотят услышать. Пока не встал Давид. Явно рисуясь перед девушками, он спросил:
– Вот вы говорите, что врачи вывели у вас из крови пираний. Вылечили. А что, если они отложили там икру?
Женщина вдруг сильно побледнела, вцепилась руками в подлокотники коляски. Лектор сбежал к ней с кафедры, в аудитории повисло тяжелое молчание.
– Икру? ИКРУ?!
Пациентка, оттолкнув препода, вскочила на ноги, с треском рванула правый рукав на блузке, стала сильно расчесывать локтевой сгиб. После чего так заорала, что даже меня оглушило на галерке. А первый ряд так и вовсе отшатнулся.
Лектор попытался успокоить женщину, но какое там… Она вопила, будто рожала.

* * *

– Меня отчислят! – паниковал Давид в коридоре. – Буряков орал почище этой бабы.
– А Буряков – это… – Я завис, пытаясь вспомнить.
– Куратор курса. Слушай, что теперь делать? Я же нечаянно!
– За нечаянно бьют отчаянно. – Тут я задумался. – Пиши в объяснительной, если потребуют: мол, в ходе общения с пациенткой засомневался в том, что болезненные переживания померкли и потеряли актуальность, дескать, пациентка подгоняла свой рассказ для того, чтобы ее выписали…
– Да эта баба – его постоянный экспонат. Обидится – перестанет к студентам ходить. Лектору еще кого-нибудь уговаривать придется.
– Блатная?
– Похоже. – Давид вцепился себе в волосы. – Что же делать, что же делать?!
– Делай, как я говорю! Ничего страшного не случилось. Пациенты в психушке постоянно врут, чтобы их выписали побыстрее. Если бы бред прошел, она бы на твои слова про икру никак не отреагировала.
– Думаешь?
– Зуб даю. И вот что еще, – как бы между прочим сказал я, – в общагу могут следаки звонить…
– Следаки? Ты во что вляпался?!
– Я свидетель, не переживай, – успокоил я встревожившегося Ашхацаву. – Короче, если что, ушел в неизвестном направлении и обещал вернуться. Ты, кстати, вещички собираешь? Я скоро съезжаю, уступаю место.
Давид оглянулся, увидел стайку девушек с курса, что шли по коридору. Ого, а Соня Голубева абхазскому князю глазки строит откровенно уже. Симпатичная девчонка, но очень уж прилипчивая. Ладно, помолчу, думаю, Давид и сам разберется, не маленький.
– Собираю. Дай телефоны владельцев квартиры.
– Завтра найду и оставлю тебе запиской на вахте. Все, бывай. Мне пора бежать.

* * *

Томилина, к счастью, оказалась дома. И трубку взяла сразу, хоть и голос заспанный был.
– Хорошо, что ты позвонил… Ты что утром сказать хотел? Я просто не успевала уже, бежать надо было…
– Давай приеду, расскажу. Твои дома?
– Родители? Нет, они во вторую, ушли уже.
– Ну жди тогда, мчусь!
Хочу сказать, что когда пробок нет, ездить по Москве на такси – одно удовольствие. Каких-то жалких полчаса – и я на месте. И успел еще зайти в кулинарию, купить пирожное для Лены.
Она встретила меня, закутавшись в длинный махровый халат до пят, из-под которого торчал воротник байковой пижамы.
– Замерзла, что ли? Вроде не холодно у вас.
– Какое там, вчера какая-то птица врезалась в мое окно, стекло треснуло, дует. Мама звонила в ЖЭК с утра, но когда там придут заделать, неизвестно. Что принес? Пироженку? Пойдем на кухню, чай пить будем. У тебя когда следующая процедура?
– Завтра. Третья уже.
И ведь не последняя. Чем больше материала получим, тем лучше, но смотреть на этот шланг сил нет.
– Так тебе и надо, не будешь в науку лезть. Так что там случилось? – спросила она, поставив чайник на плиту. – Ты спичек не видел? Завалились куда-то.
– Держи, – подал я ей коробок. – Слушай, там утром… Короче, неприятность у нас…
– Остановили вас на дороге? ГАИ?
– Хуже. Когда мы ехали назад, нас тормознул сторож… садовое товарищество там…
– Что ты тянешь, Андрей? – Томилина побледнела, уставилась на меня своими глазищами. – Говори уже? Нагрубили кому-то? Жалобу писать будут?
– Там труп был, – вывалил я ей новость.
Лена открыла рот, закрыла.
– До прибытия? А вызов почему не оформили?
– Не было вызова, Лена. Там… мужика из КГБ убили, понаехала куча целая, с обеих сторон. И менты, и чекисты. Перетрясли все. Меня завтра в прокуратуру вызывают…
На Томилину было больно смотреть. До нее начало доходить, в какую жопу мы попали из-за хозяйственного Миши и ее доброты. А как отказать? Свои же. А теперь расхлебывать.
– Что дальше будет, Андрей? – спросила она.
– Выговор. Тебе и Харченко. Мишу еще и за использование транспорта в личных целях дергать могут. Поэтому запомни: ты ничего не знала. Водитель отпросился поехать, зачем – не сказал.
– Это почему?
– Потому. Одно дело, если водила один все сделал. А другое – группа лиц по предварительному сговору. Тут и уголовное дело возбудить могут – воруют бензин, то да се…. Что бы кто ни говорил, никому и никогда не признавайся, что ты знала, зачем Харченко поехал. Понятно?
– Да, – кивнула она. – А что будет с нами? Чайник закипел, подожди, заварю свежий сейчас.
Вот я бы так не смог. А женщины наши – запросто, не думая. Тут мир рушится, творится неизвестно что, а она встает и идет жратву мужику готовить. Жениться, что ли? Ну нет, обожду пока.
– А ничего не будет. Держись этой версии, и кроме выговора – вообще ничего. А скорее всего, и его не будет. Я тут с товарищами из обкома пообщался. Вроде настроены помочь нам.
– Ну да, ты же… Андрюша, обними меня. – Лена подошла ко мне и прижалась грудью к лицу.
Как-то потом не до чая было. Мы в спальню переместились настолько стремительно, что я и опомниться не успел. Опасность, как оказалось, тоже неплохой афродизиак.
Полетел куда-то халат, а вслед за ним и пижама с вязаными носками. А я показал просто чудеса скорости, раздеваясь быстрее опытного стриптизера. Поцелуи, жадные и беспорядочные, так и летали по нашим телам, которые сплелись в какую-то очень сложную конструкцию.
– Ты же не оставишь меня, Панов? – спросила Лена, пока моя голова лежала у нее на груди и я неспешно водил пальцем по торчащему розовому соску со слегка припухшей ареолой. – Не бросишь?
Я только крепче сжал мою рыжую.

Глава 2

В районную прокуратуру я поехал к восьми. Ну, чтобы вот прямо к открытию. А что, отстрелялся – и на волю. Бояться еще нечего. То, что нашли чекиста, дело серьезное, но пока вскрытие проведут, пока пошевелятся, уголовное дело хорошо если в этом году завести успеют.
Спросил у дежурного, где кабинет следователя Рыжикова, поднялся на второй этаж. Вот сколько пришлось за жизнь побывать в прокуратуре, а запах не меняется. Бумажные души, одно слово. В архивах так еще пахнет.
Следак вчерашний, он и приглашал. Послушаем, что скажут. А как же, в таких местах даже «здрасьте» говорить надо с осторожностью, а то при надобности переврут в три секунды.
Прокурорский вроде как не очень доволен был ранним визитом, но сам виноват – время не назначил. Демонстративно посмотрел на часы, на сейф позади себя. Показал важность, гад, типа занят офигенно. Я без приглашения сел на стул, молчу. Ясен пень, раздеваться не стал, шапочку вязаную только свернул и в карман спрятал да молнию на куртке расстегнул.
Следак еще что-то демонстративно поискал в выдвижном ящике стола, потом решил все-таки, что пора:
– Рассказывай, как оказались на месте, где нашли труп.
– Вроде уже вчера все обсказал?
– Давай заново.
Вот же… Я с трудом сдержался, чтобы не вы-материться.
– Ехал в машине, сторож под колеса бросился, остановились, он показал.
– С кем ехали, откуда. Давай, мне что, клещами из тебя тянуть надо?
А сам, гад, хоть бы карандаш для видимости в руку взял. Не говоря уже о бланке протокола.
– Вы бы представились для начала, – осторожно заметил я. – Звание, фамилия. А то на вас даже формы нет.
– Помощник прокурора Рыжиков, – скороговоркой выпалил следак. – На вопросы поставленные отвечай.
– У нас что здесь, товарищ Рыжиков? – спокойно продолжил интересоваться я. – Допрос? Опрос? Тогда почему протокол не ведется? Беседа? Так договариваться надо. Понимаю, вы человек занятой, но и у меня учеба, я прогуливать ее не хочу. Уголовное дело по факту гибели гражданина Афанасьева не возбуждено еще?
– Нет, – скривившись, как от внезапной зубной боли, признался Рыжиков, кивнул в потолок. – Наверху решают, кому вести…
– Ну и зачем тогда спешить? – удивился я. – Возбудят дело, пришлете повестку, я явлюсь. Или если беседу провести, так я всегда готов. Хотите, я вам предоставлю график работы и расписание занятий, чтобы вы могли сориентироваться? Ну, решить, когда вам удобно будет… – Я достал из кармана записную книжку и открыл ее якобы в готовности продиктовать любые сведения.
– Не надо, – отмахнулся следак. – Вызовем потом.
«Вот и хорошо», – подумал я, выходя на улицу. Сейчас для данного прокурорского это обычное дело. Почти. Никакой шумихи нет, и он спокойно будет отыгрывать стандартные шаги: ждать результата вскрытия, идти на доклад к начальнику, решать, когда возбуждать. Даже если сверху гаркнут, в лучшем случае завтра. Или вообще в начале января. Куда спешить? Ну а ко мне и вовсе оперов прислать могут, те и опросят.
Меня вот интересует: а за кого товарищ Гришин в этой схватке будет? В прошлый раз выиграл Андропов, опубликовав приговор суда и дав команду «Фас!» в газеты с телевизором – топить Щелокова и Ко. Будет это не скоро, не в этом году и даже не в следующем. Но кто знает, а вдруг начнут зачищать всех свидетелей, до кого дотянутся? Что-то мне от таких мыслей стремновато стало. А с другой стороны, от судьбы не уйдешь. Да и что сейчас бояться того, чего еще не случилось?

* * *

А в институте все по-старому. Вот что хорошо в учебе, начиная с четвертого курса, так это циклы. На тебе две недели подряд психиатрии. Или ухогорлоноса. Или терапии. А потом еще чего-то. Есть, конечно, накладочки, если в начале курса – цикл, а лекции еще не отчитаны. Крутись как хочешь. Но наш студент вывернется. И, как в том старинном анекдоте, на вопрос, за сколько выучит китайский язык, уточнит только, когда сдавать.
А у нас психи. Хорошая кафедра, спокойная. Без визга и штурмовщины. Несмотря на изучаемую дисциплину, преподы не людоеды. И насчет работы можно договориться. Всего-то постояли, пообщались об атипичных нейролептиках и агранулоцитозе. На уровне базара в курилке. Но показал, что знания имеются, отпускать не страшно. Вот и сегодня походили, пообщались с больными для написания учебной истории болезни. Мне досталась дамочка, у которой сестра украла красивые бедра и грудь. Лечение уже подходило к концу, выписка на горизонте, поэтому рассказ у нее получился скомканный и вялый. И ладно, нестрашно. Психиатрия, она в анекдотах веселая. И в кино. А в жизни большей частью печальная.
Зато когда вернулся, меня ожидал приятный сюрприз. Препод наш, Алексей Павлович, пригласил Царенко. Легендарный дядечка, помню его. Штучный товар, таких пациентов уже не делают. Артист настоящий. Дорогого стоит.
Завели мужчину, на вид лет шестидесяти с копейками, солидного, в костюме, галстуке. Улыбчивый, вообще на психбольного не похож. Прошел, спокойно сел на стул.
– Я вам сейчас расскажу про свое заболевание. Ну, это здесь так считают, мне их мнение не мешает, – начал он. – Впервые в эту больницу я попал в одна тысяча девятьсот двадцать девятом году, пятьдесят один год назад. Тогда я в первый раз объявил, что занимаю пост начальника внешней охраны вселенной. Это очень серьезная должность. Все мировые лидеры со мной советуются. Работа у меня секретная, рассказывать много о ней не могу. Но за свою деятельность я был награжден неоднократно высшими орденами всех стран мира. И четырежды мне было присвоено звание «Герой мира».
Мужик вещал спокойно и рассудительно, как о простом и обыденном деле. Примерно как заслуженный сталевар какой-нибудь. Следующая часть мне нравилась. Сейчас будет самый смак.
– Первым лечащим врачом у меня был профессор Ганнушкин Петр Борисович, вы должны про него знать. Очень хороший человек, лечил меня холодными обертываниями. Когда он умер в тридцать третьем году, мне было жаль. Помню, я ходил на его похороны, прощался с ним. Потом профессор Гуревич Михаил Осипович меня лечил гипнозом и серой. Жаль, его с работы выгнали в пятидесятом. Очень достойный доктор. Когда он умер в пятьдесят третьем, я ходил с ним прощаться, конечно же…
Начальник охраны вселенной долго еще перечислял профессоров и докторов, с которыми он был в замечательных отношениях и которые пытались излечить его самыми новыми психиатрическими методами. Заканчивался микрорассказ каждый раз одинаково: «Когда он умер, мне было очень жаль». Последнюю попытку предпринял профессор Банщиков Василий Михайлович, этот в шестьдесят девятом лечил Царенко электросудорожной терапией и инсулином.
– Мы с ним очень подружились, – закончил он. – Я даже скучал, когда его перевели на другую работу. Интеллигентный человек, начитанный. Он еще жив, я каждый год поздравляю его с днем рождения. Но решил больше в больницу не ложиться – возраст уже.
Ну понятно, а когда и Банщиков помрет, тебе будет очень жаль и ты сходишь к нему на могилу попрощаться.
Царенко ушел, довольный произведенным впечатлением. Уверен, была бы возможность – все бы с ним селфи еще сделали. Очень позитивный мужик.
– Это сколько же лет ему? – спросил любопытный Давид, когда все начали обсуждать случай.
– Второго года он, – ответил препод. – Семьдесят восемь.
– А выглядит от силы на шестьдесят.
– Так всю жизнь только почет и положительные эмоции, с чего ему стареть?

* * *

А вот меня положительные эмоции не очень радовали. Во-первых, треклятая фиброгастроскопия. У меня даже возникла мысль предложить эндоскописту взятку, чтобы он подсунул нужные фотографии без запихивания в меня этой дряни. К сожалению, и это не помогло бы: кинокамеру никто не отменял, и меня сняли в очередном эпизоде блокбастера про бактерию.
А во-вторых, на нас уже началась атака. Вы что думали: ученые все сплошь и рядом интеллигентные люди, которые всем вежливо улыбаются и не употребляют обсценной лексики? Все как один похожи на профессора Преображенского из неснятого пока фильма? Как бы не так. Тот еще гадюшник. Постоянная борьба за звания, темы исследований, поездки на конференции, финансирование, публикации. Вон, шизофреник вспоминал сегодня Гуревича. Кто его с работы выгнал с волчьим билетом? Ученик его, нынешний академик Снежневский. Мол, не совсем марксистская психиатрия у профессора.
Вот и Морозов меня «порадовал». Странно даже, еще исследование не закончили, результатов нет, а гадить уже начали. И не просто так, по углам шептаться, а по-взрослому. Статьей в «Медицинской газете». Сразу и на всю страну. Называется «Верность ленинскому курсу». Без шуток. И написано так грамотно, видно, что рука набита. И про партию, и про учение академика Павлова, и про советскую науку – самую передовую в мире, потому что она опирается на столпы и краеугольные камни. А в самом конце, как бы между прочим, что некоторые шарлатаны от науки пытаются создать нездоровую сенсацию, пытаясь пересмотреть в гастроэнтерологии фундаментальные положения в угоду собственным амбициям. Это про нас, без фамилий. Дескать, прохиндеи.
– Это первая ласточка, готовься, – сказал Морозов, потирая уставшие глаза. – Дальше косяком пойдут.
– А кто эти вот, – я поднял газету двумя пальцами, – Алексеев и Тарасов?
– Да какая разница? Аспиранты какие-нибудь. Или кандидаты. Им сказали подписать, они и поставили крестики внизу. А настоящие авторы сидят и смотрят, как круги по воде пойдут. Не знают еще, какое официальное мнение будет. Но на всякий случай решили подготовиться.
– Слишком много народу знает, – заметил я.
– И что? Не узнали бы сейчас, так через неделю мы сами бы сказали. Радуйся – в «Терапевтический архив» в февральский номер еще статья пойдет. Вот что главное! Эти писульки, – он брезгливо отодвинул «МГ» в сторону, – забудут через неделю. А статья в рецензируемом журнале – навсегда. На кандидатскую, считай, настрелял уже.
Ничего себе! В таком ключе я не думал даже. Лихой старт, особенно для пятикурсника. Ага, помечтай, чтобы вместе с дипломом и диссертацию защитить. Как там у того парня фамилия, что за год генералом стал? Юрка Чурбанов? К тому же при нужде и у нас знатоки учения академика Павлова найдутся. Иван Петрович был плодовитый дядька, в его трудах за любую фигню аргументы найти можно.
– Насчет измышлений про курс, – кивнул я на газету, – это ладно. А вот когда они додумаются до вопросов про сезонность язвы, чередование рецидивов и ремиссий, а также попытаются узнать, почему язва в одном месте, а бактерия – во всем желудке, тогда будет хуже. Найдутся и те, кто докажет, что отсутствие хеликобактера вызывает рак и вообще без него жизни нет.
– Ну вот, а ты спрашиваешь, кто такие Алексеев с Тарасовым. Те, кто такое писать будет.
Эх, Игорь Александрович, мне бы вашу уверенность! Что-то у меня хандра какая-то в последнее время.

* * *

На работе народ угорал над первой бригадой.
Точнее, не над самими врачами, а над историей с двумя рабочими со стройки жилого дома в Теплом Стане. Вызвали бригаду на множественные переломы милиционеры, которых, в свою очередь, дернул прораб. По приезде медики узнали, что два электрика монтировали освещение на потолке. Один стоял на стремянке, другой ему подавал инструменты. И вот второй – ну не дурак ли? – решил прикольнуться. Приставил первому – тому, что наверху – палец к жопе и нажал на кнопку дрели. В итоге – драка, серьезные переломы у обоих. Одного менты свезли в травматологию сами, а вот второго пришлось госпитализировать с подозрением на перелом позвонка – рабочий не мог двигать ногами. Драка выдалась жаркой.
– Панов, срочно ко мне в кабинет! – Проходящий мимо Лебензон был красный как рак – прикуривать можно.
– Что это на тебя Ароныч взъелся? – поинтересовался наш «штатный» диссидент Каримов.
– Да вот наследство мне за рубежом отписали, – решил я прикольнуться даже не столько над фельдшером, а над всей гоп-компанией, что стояла рядом, развесив уши.
– Да ладно? Большое? Кто оставил?
Вопросы посыпались как из рога изобилия.
– Миллионер один американский, – врал я, закатив глаза. – Дед по отцовской линии. Мистер Панофф. Он сбежал от революции в Штаты, там начал торговать всякой бакалеей, разбогател неимоверно… Детей и внуков у него уже не было, так вот он дал команду разыскивать родственников в Союзе. Нашел меня. Прислал приглашение к себе, а когда я получил бумаги, он уже помер. Двадцать миллионов долларов оставил. Персональный самолет, виллу в Калифорнии. На берегу моря.
Народ ахнул.
– Я, конечно, подал документы на выезд из Союза, а вон Лебензон не дает характеристику для выездной комиссии. Мол, я неблагонадежный. Могу и не вернуться.
– Вот гад!
– Ни себе, ни людям…
– И что же ты будешь делать? – Глаза у Каримова были с пятикопеечную монету.
– Уже решил. Объявлю голодовку у Мавзолея.
– Так арестуют же!
– Тогда даже не знаю, что делать… – Я развел руками. – Есть еще одна идея. Мне ее в КГБ озвучили. На собеседовании.
Толпа вокруг меня стала еще больше, люди вставали на цыпочки, чтобы расслышать.
– Что за идея-то?
– Давай, говори, не томи!
Нет, до чего же все-таки народ в Советском Союзе наивный. По-хорошему наивный. И потом на этом простодушии будут паразитировать разные экстрасенсы, черные и белые «маги» и прочие мошенники.
– Половину – десять миллионов – отдаю государству. А остальное могу забрать себе.
– Конечно!
– Соглашайся!
– Товарищи! Что здесь происходит? – Старшая фельдшерица Галя, словно ледокол, прошла через толпу, воззрилась на меня с негодованием. – Андрей, тебя же заведующий ждет! Ты чего тут концерт по заявкам устраиваешь?
– Галина Васильевна! – загудел народ. – Скажите Лебензону, что так себя вести нельзя! Панов – герой, у него грамота из Моссовета!
Я важно покивал и по пробитому фельдшерицей проходу прошествовал в коридор. Оттуда в сопровождении народа уже к кабинету Ароныча. Тот, само собой, был на взводе. Начал орать, только я переступил порог:
– Сколько можно ждать, Панов?!
– Видите, как завидует! – прошептал я, повернувшись к коллегам. – Не отпустит. Плакали мои доллары.
Плотно закрыв за собой дверь, я резко осадил Лебензона:
– Прекратите на меня орать! Я вообще ни в чем не виноват.
– А бензин? А амортизация автомобиля? А прогул в рабочее время?
Ароныч привстал в кресле, потом болезненно схватился за эпигастрий, начал шарить на столе. Найдя под бумагами таблетки, засунул в рот сразу две. Так это же антацид! А у главврача – язва. Или гастрит. Вот почему он такой злой постоянно.
– Если бы не звонок… – посмотрев на потолок, тем временем продолжал выговаривать мне Лебензон, – я бы вас уже всех уволил. Пусть внутренние органы разбираются…
– Кстати, насчет внутренних органов… – Я без спросу сел в гостевое кресло, положил ногу на ногу. – Лев Аронович, у вас же язва!
– Ну допустим. Не меняй тему разговора!
– А я недавно написал статью с профессором Морозовым насчет язвы.
– Ты? С профессором?
Я кинул на стол благоразумно взятый с собой журнал с закладкой на нужной странице. Лебензон быстро просмотрел статью, кинул на меня удивленный взгляд.
– Так это вот про кого писали в «Медицинской газете»!
– Да, про нас. Вот не идем мы ленинским курсом, хоть убейте. Я тут на досуге просмотрел полное собрание сочинений Владимира Ильича… И знаете что обнаружил? – я поддал в голос страха.
– Что? – Ароныч опять аж привстал.
– Ни-че-го! Нет у Владимира Ильича никаких указаний насчет язвенной болезни. И у Павлова нет! Представляете?
Лебензон уселся обратно, еще раз посмотрел статью. Похмыкал.
– Ну готовься, будут травить. Про кибернетику, поди, слышал…
– И про генетику тоже, – вставил я.
– А что насчет этой бактерии? Как собираетесь лечить, если все подтвердится?
Ага, главврач-то на глазах добреет. Я начал рассказывать про наши опыты, Ароныч вставлял дельные замечания. Видно, что для человека актуально, вот и увлекся. Расстались мы если не друзьями, то вполне приятственно. Но уже уходя, я не смог удержаться от выходки:
– Ах да, чуть не забыл. – Я вернулся от двери, достал железный рубль из кармана. Положил его на стол главврачу. – За потраченный бензин.

* * *

Вот она, прелесть скорой: все давятся в очередях за елками, мандаринами, а мы катаемся. Вот на заправку заехали. Пока ждали Харченко, неожиданно для себя я продекламировал стихи про осаду прилавка из-за кофейной халвы. Странное дело, я до этого поэзию не очень любил. Знал, что она есть, скажем так, а тут Бродского наизусть шпарю:

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных – слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
Грудой свертков навьюченный люд:
Каждый сам себе царь и верблюд…

– Никогда не слышала раньше, – повернувшись ко мне, сказала Лена. – Это ты написал? А почему не Новый год, а Рождество?
– Потому что не я автор. Это же Бродский, – ляпнул я и тут же прикусил язык. Только эмигрантов-антисоветчиков мне не хватало.
– Никогда не слышала, – пробормотала Томилина. – Андрей, а давай к нам на Новый год, а? У нас елка, весело будет. К ребятам сходим, песни попоем. Ну что ты в своей общаге делать будешь? Тебе пить все равно нельзя.
– Подумать надо. Я же Давиду обещал.
А еще Лизе. Та тоже звала меня встречать Новый год с родителями. Налаживать мосты. Или строить? Даже передала приглашение от мамы – представляю, сколько сил ей стоило выбить это разрешение.
Что тут делать, совершенно не ясно.

* * *

Последним вызовом, получается, головная боль была. Ну и ладно, на часах без чего-то там семь, пока туда-назад – и пересменка. Хорошее время. Харченко вон успокоился, даже тупой анекдот про русского, англичанина и немца рассказал. Лебензон его почти простил. Сказал, что выговор все равно будет, но в следующем году. Чтобы на премию годовую не повлияло.
И Томилиной прилетело, но символически. Даже без выговора. Замечание. Типа послабление молодому работнику. Но тоже в январе. Надеюсь, это все же новости с фронтов борьбы с язвенной болезнью повлияли. Или новогоднее настроение.
Только вылезли из машины, как меня угораздило попасть в собачье дерьмо. Миша, гад, остановил именно так, что я вляпался в свежую кучку, выпрыгнув из салона. Пока я чертыхался, Лена забрала у меня сумку и пошла на вызов. Правильно, что время терять? Пока я ботинок почищу, она давленьице померяет. Странно, конечно, что не дама в летах, а мужик молодой, тридцати еще нет. Так, может, вчера последние триста граммов неправильной водки лишними были, вот и мается, скорую вызывает, надеется на волшебный укольчик.
Харченко стонал, что я опять ветошь из машины уволок, а я мужественно протирал ботинок. Даже перекисью промыл для надежности. Вот поэтому я и не заведу никогда собаку. Очень уж от них отходы дурно пахнут, ужас просто.
На этаж я поднимался не спеша. Пусть молодая докторица опыта набирается, а то привыкла за моей широкой спиной тяжелее ручки и стакана ничего не поднимать. И уколы внутривенные скрученной в поросячий хрен иголкой фельдшер фигачит, и тяжести таскает, да все делает, считай. А она знай себе прохлаждается.
Странно, что дверь закрыта. Обычно ее не запирают для опоздавших. Ничего, я не гордый, могу и постучать. Кто-то подошел и чуть приоткрыл дверь изнутри. Ага, Томилина нос высунула наружу.
– Андрей, у тебя маска с собой? – спросила она специальным шепотом заговорщицы первого уровня опасности.
– Да, вот, – я вытащил из кармана халата обычную марлевую маску, хитро упакованную с помощью тесемочек. Никаких одноразовых здесь еще нет. Никто не слышал даже.
– А в машине есть? – спросила она, схватив ту, которую я только что показывал.
– В сумке лежат. Две штуки было с вечера. Если никто не упер, то там они и есть.
– Подожди, я сейчас… – Она захлопнула дверь и убежала.
Странные дела. Что она мечется? Никак не пойму. Ага, вот дверь опять открывается, надеюсь, сейчас больше узнаю.
– На, надевай. – Она подала мне обе маски. – Тут, Андрей, что-то очень нехорошее творится.

Глава 3

Да уж, парень совсем не был похож на такого, который вчера на вечеринке побывал. Бледный, аж с синевой, на боку лежит, глаза закрыл, ноги согнул в коленях. Реально больной.
– Температура тридцать девять и шесть, давление сто пять на шестьдесят, пульс сто десять. В легких хрипов нет, зев немного красноват. У него сыпь какая-то на бедрах. Рвота была раз пять. Может, кишечная инфекция? – тихонечко обрисовала ситуацию Томилина.
Я подошел, откинул одеяло. И правда, сыпь. На бедрах, на пояснице вон тоже есть. Какая-то она стремная. А вдруг? Затея с двумя масками мне уже не казалась такой уж безумной. Сейчас проверим гипотезу. Я взял кстати подвернувшийся стакан и нажал донышком на сыпь. Не бледнеет. Ладно, действуем дальше. Я быстренько метнулся к нашему чемодану, щедро полил себе на руки спиртом из пузырька. Перчаточки тоже пригодятся. Из стерильного пакета, конечно. На себе не экономят.
Вернулся к парню. Так, что там стопроцентно свидетельствует за менингит? Ну же, мозг, давай, включайся. Ногу в коленке разогнуть? Не разгибается. На лобок нажать? Тянет ноги. Подбородок до грудины пальца на четыре не достает. Что тут думать? Действовать надо!
Повернулся к Томилиной:
– Елена Александровна, срочно в машину, вызывайте спецбригаду на менингит. Возвращаться не надо, будьте на рации.
Охнула и заплакала мать пациента, стоявшая до сей поры молча в углу. Да и Томилина тоже слегка удивилась. Похоже, глаза размером с пятак – отличительная особенность работников седьмой подстанции. Застопорилась что-то врачиха моя. Так что я легонечко дотолкал ее до двери.
– Давай, в машину, и не высовываться. Спецов вызывай, и нечего здесь заразой дышать.
– А ты?
– А я ампициллин пью, хеликобактер уничтожаю, у меня профилактика получается. Все, не тормози, мне еще преднизолон с писиксом делать.
Дальше нашел вену, уколол что положено. Сидел, давление мерил да смотрел на сыпь, потихоньку расползавшуюся по бедрам, пытаясь угадать, в каком месте пятна сольются. Почти час сидеть пришлось. Потому что подлые спецы решили дождаться пересменки, и ко мне прикатила уже новая смена. А может, и вправду заняты были. Главное, парня сдал живого и без ухудшения.
На станцию вернулись без приключений. Просто они нас ждали уже там. Не успели мы подняться на второй этаж, как в коридор из своего кабинета выскочила старшая фельдшерица.
– Не задерживаемся, голубчики, ко мне проходим!
Пошли, чего отказываться, когда начальство зовет? Галя уже подготовилась к нашему приезду, спасибо, не стала мурыжить.
– Значит так. Мазочки сейчас сдаем, до получения результата сидим дома и никуда не шастаем. Понял, Харченко? – сделала она страшные глаза.
– На меня чего переть, Галя? – возмутился водила. – Как сказали, так и сделаем, не впервой.
– Что на тебя переть?! – понесла фельдшерица. – Да ты чуть всю подстанцию не подвел своим диваном! Ароныч третий день сам не свой ходит. Где твоя социалистическая сознательность? Пропил уже?
– Да я просто теще хотел помочь… – Харченко опустил глаза, вздохнул.
– А твои коллеги? Вон, Елене Александровне чуть выговор не объявили! Андрей характеристику из-за тебя получить не может…
– Что за характеристика? – удивилась Томилина.
– Я тебе потом объясню. А когда анализы будут готовы? – задал я главный вопрос. – На работу как?
– Могут второго, а могут и третьего, – подсчитала в уме старшая. – Я сообщу. Если второго не будет, тогда на работу третьего не выходим. Принимаем антибиотики пенициллиновой группы для профилактики. Доктор тебе сейчас расскажет, какие и как, – предварила она вопрос водителя, уже открывшего рот. – А ты, Панов, у нас в общежитии живешь? Вещички собираешь, сейчас в инфекционную больницу отправляешься. На обсервацию.
– До свидания, Галина Васильевна, – сказал я, вставая. – Спасибо за предложение, но нет.
– Панов! – крикнула Галя. – Куда лыжи навострил? Сказано – в больницу, собрался и поехал! Это требование санэпидстанции! Иначе – штраф. И прочие неприятности. Оно тебе надо?
– Листик бумаги у вас можно попросить? – Я опять сел к столу и достал из нагрудного кармана халата ручку. – Ага, вот спасибо.
– Ты что там пишешь, Панов? – не выдержала Галя через несколько секунд.
– Заявление, что же еще? Заведующего инициалы можно написать или полностью?
– Инициалы, – выдохнула она устало. – Стоп! Какое заявление? Ты что?! – выхватила она у меня бумагу. – Совсем уже озвезденели! До чего тут много умников развелось! По башке давно не получали?!
– Галина Васильевна, – подала голос Томилина, до сих пор молча наблюдавшая, как меня пытаются отправить в застенки. – Ну напишите, что он у меня дома на обсервации будет. Так же можно?
– Ну-у-у-у… Наверное, да.
– Вот и хорошо, – взяла меня за локоть Лена. – Мы тогда пойдем. С Новым годом вас!
– И вас туда же, – пробормотала Галя нам вдогонку.

* * *

Как-то я совсем сплоховал. Могли бы наверняка в больничку отправить. А что, воздушнокапельная инфекция, опасность для окружающих. А у меня второго финальная фиброгастроскопия. Не время сейчас по инфекционным стационарам шастать. А свободы сейчас никакой нет. Возьмут под белы руки и отволокут. Имеют право. Вон, у кожвендиспансеров есть патронажная служба, в которую обычно ментов в отставке набирают. Так как время суровое, то каждый случай вензаболевания подлежит госпитализации и расследованию. Выявляют все контакты. Без исключения! Кто, с кем, когда, в какой позе… Я, признаться, охренел в свое время, когда нам рассказали про двадцать с лишним половых партнеров сифилитика, которых выявили, обследовали и вылечили в трех республиках! А тут студентишка какой-то. Закрыть и пенициллином залить. Изнутри и снаружи.
Пока я думал, засунув одну ногу в штанину в пустой фельдшерской, пришла Томилина. Ого, а бодрость всю она растратила у Гали. Еще немного, и придется слезы вытирать.
– Ты что, Лен?
– Я вот думаю: а вдруг я заразилась? Бессимптомно. Может ведь быть такое?
– Да.
– Значит, и родители от меня… Возможно?
– Наверное.
Ну все, полились слезы. Как гласит старая еврейская мудрость, незачем переживать по поводу того, чего нельзя изменить. Но мы ведь можем?
– Андрей, мне страшно!
– Страшно, когда уже умер и успокоился, а доктор жах тебя током – и опять на работу к девяти.
– Все тебе шуточки!
– Хватит рыдать. Звони родителям, что будешь у меня. Объясни ситуацию. Если надо, я за вещами поеду.
Говорю и лихорадочно соображаю. Сейчас отвезти Томилину на квартиру, оставить там. Пока она пойдет в ванную, быстро достать и спрятать подарки: золотую цепочку Лизе, пакет английского трубочного табака для Шишкина, платок с петухами для ее мамы и настольную игру с четырьмя бегемотами, жрущими шарики. Никогда бы не подумал, что такая фигня вызовет ажиотаж чуть ли не до реальных боев. В «Детском мире» отхватил. Табак реквизировал у Давида в обмен на «Графиню де Монсоро». А то у него угроза проблемы с зачетом образовалась, а препод, которому предназначался табачок, успешно исчез. За обычной цепочкой я выстоял полтора часа в очереди в ювелирный. А платок лежал у студента в зимних вещах. С подарками быстренько к Шишкиным, вручаю, сообщаю о страшной болезни – и назад. Стратег! Гений планирования!
Лена вернулась. Глаза опять на мокром месте; слава богу, хоть не красилась, а то с водостойкой тушью у советских женщин тоже все хорошо. В кавычках.
– Что сказали?
– Переживают. Я дала твой адрес, они туда вещи и еду привезут.
– Бегом перезванивай! Ты не тот адрес дала! Там… совсем другой человек живет!
– А ты где?
– Дома. Только там с мебелью швах, и я прописаться еще не успел.
– И ты молчал?!
Все улетело на второй, третий и пятисотый план. Девушка узнала, что у кого-то новая квартира. И пусть весь мир рушится, но она должна сначала ее посмотреть!
– Да не о чем говорить, в принципе, было. Пока дом сдавали, потом ремонт вот только закончили… – голосом отличника-скромняги, как бы между прочим сообщающего, что на перемене случайно доказал теорему Ферма, объяснил я.
– Адрес давай, родителям скажу, – потребовала Томилина.

* * *

Добрались мы быстро. До метро нас любезно подбросили, а там с одной пересадкой на «Площади Ногина» – и получаса не прошло, как на месте были.
– Ну вот, собственно, и хоромы, – приглашающе показал я рукой, после того как отпер дверь.
– Ой, а это кто такой, – наклонилась Елена. – Маленький какой! Симпатичный! Рыжик!
– Это самая большая ошибка в моей жизни, – буркнул я. – Это недоразумение пустили в квартиру для распугивания злых духов, но оно потерялось и прижилось.
Так и было. Пьяный воздух свободы сыграл с Плейшнером злую шутку. На радостях от обретения жилплощади мы с Давидом тогда и забыли про котенка, а вспомнил я про него, только когда приехал на объект принимать промежуточные итоги ремонта. Строители решили, что животина хозяйская, и начали от ложного чувства доброты кормить мурлыку. Тут же выяснилось, что это только желудок у котенка меньше наперстка, а прямая кишка у него как у слона. Ремонтники приучили его к некоему подобию лотка, но пушистая сволочь не всегда успевала донести сюрприз до места назначения.
Минуты две, не меньше, ушло у Томилиной на обнимки и поцелуйчики с чудищем, прикинувшимся милым котеночком. И только после этого она решила взглянуть на квартиру.
Осмотр, конечно же, начали с прихожей. За нее как раз не стыдно было. А что, на полу линолеум пристойный, не клеенка толщиной полтора миллиметра. Я хотел поначалу паркет, но меня отговорили. Можно потом поменять. И вообще, сейчас лучше в монументальное не вкладываться, даже если деньги есть и просто из карманов валятся. Потому что советское – значит лучшее. И со временем оно только хорошеет. Там стенка сядет, там фундамент слегка поведет. Или крыша немножечко протечет. Не потому, что сволочи делали, просто обстоятельства так могут сложиться. А лет через пять – милости просим, паркет из карельской березы или китайский шелк с ручной вышивкой на стены. Что душа пожелает.
А вот из прихожей, как налево повернешь, попадаешь в гордость мою – раздельный санузел. Красавчики, все правильно сделали, как и положено. То есть можно подумать, что так и было. А это ошибочное мнение. Но зато теперь тот, кто решил помыть организм, не будет мешать тому, кто надумал в этот момент «припудрить носик». И наоборот, конечно же. В футбол не поиграть, а в кораблики – можно. И место для стиралки я отвел. Потому что на заводике в городе Кирове уже практически запустили производство «Вяток», которые автомат. Дорогая, зараза, но денежку на такое не жалко. Носки с трусами сами себя не постирают. А заводить специальную женщину для такого дела я пока не готов.
И плитку в местах общего пользования положили. Треснет от усадки – не беда. У меня запас есть. Так что стоит только зайти – и душа начинает радоваться. И не какой-то там повтор операционной, а нежный пастельный цвет, светлая лаванда, от которого начинаешь чувствовать себя человеком. Понятно, что примелькается, но когда предложили этот вариант, сразу понял – мое.
Дальше кухня идет. Хорошая, почти восемь метров. К тому же – самое меблированное помещение. Ибо здесь есть аж три табуретки и холодильник «ЗИЛ». Ну и плитка газовая. Даже занавесок на окнах еще нет. Обживать, короче, и обживать.
– У тебя две… комнаты? – Еще немного, и у Лены упадет челюсть, как у персонажа мультфильма. Это она стоит в маленьком тамбуре, откуда открываются направо и налево двери в комнаты. Почти одинаковые, семнадцать и восемнадцать метров.
– И лоджия… – Я жестом волшебника открыл дверь и показал выход на лоджию. При желании там можно устроить небольшую общагу для гастарбайтеров.
– Обалдеть можно, – осела по стенке Томилина. – И я так хочу.
– Ну разменяйте свою двушку с доплатой, допустим, на две плюс одну, не знаю только, как это делается. Деньги есть. Будешь богатой невестой.
– Не, в невесты я не хочу, – медленно произнесла Лена. – Бывала я за этим вашим мужем, ничего хорошего. Мне свобода нужна.
Приятно слышать, но все же надо быть настороже. Некоторые дамы вот так говорят про свободу, а потом оказывается, что все-таки замуж хотели.
– Ну и коронный номер нашей программы, – показал я в угол, – надувные матрасы числом две штуки. На них мы будем спать.
И даже это не уменьшило энтузиазма Томилиной. Она еще раз прошлась по квартире, наверное, чтобы посмотреть, не пропустила ли чего. Вот что мне в ней нравится, она в мои вещи не лезет. И на той квартире не любопытствовала, и здесь поставленные в угол сумки с барахлом обошла, будто от них исходит какое-то опасное для нее излучение. Вот так и дальше делай, и мы с тобой не поссоримся.
– А что с мебелью собираешься делать?
На самом деле с мебелью случилась засада. Та, что была на «секретной» базе ЦКБ, куда мне оформил доступ Шишкин-старший, мне не подошла. Массивы из дуба и ореха, однотипные «горки» для гостиной в мрачных цветах… Начальник базы, щекастый колобок по имени Артур Ваганович, покивал на мои претензии и подсунул мне каталог с мебелью из ФРГ. Дескать, если надо, то можем окольными путями привезти.
– Дарагой, сам понимаешь… полторы цены.
Даже после оплаты кооперативной квартиры «бриллиантовые» деньги у меня еще оставались. Из семнадцати тысяч Бэллы Марковны семь я отдал кооперативу, две ушли на ремонт.
В заначке лежало восемь кусков. Как раз на неплохой «тюнингованный» «жигуль» последних серий. А тут надо сразу выложить шесть с половиной тысяч за кухонный гарнитур и спальню. И это без прихожей и кабинета! На них надо еще тысяч пять.
Да, Бэлла должна мне еще семь штук по расписке. И срок там – до конца января. В теории укладываюсь. А на практике свои колеса мне не светили, ведь квартиру нужно не только обставить – требуются посуда, шторы и прочие радости жизни. Да и с расписки половину тоже придется отдать.
– У тебя нет денег, – сообразила Томилина. – Хочешь, я отдам свои?
Я обнял Лену, поцеловал в шею:
– Я справлюсь!
– Могу тебе их дать взаймы! – Подруга все никак не могла успокоиться. – Ты столько для меня сделал…
– И сделаю еще. Но гусары денег с дам не берут!
– Ладно. – Томилина вздохнула, погладила меня по спине. – А гусары в магазин ходят? Нам бы хоть елку здесь поставить. Шипучка у меня уже есть! Думала, на работе за Новый год выпьем. А продукты родители привезут.
Лена открыла сумку – там была бутылка «Советского» шампанского.
– Я постараюсь побыстрее. Покорми пока животное. В холодильнике есть минтай. – Мне надо было отвлечь докторшу, чтобы забрать из сумок подарки для Шишкиных. – Хорошая задумка, но придется отложить распитие игристого вина до Рождества как минимум. Мы же теперь вдвоем антибиотики пьем, не забывай.
– А как зовут котенка?
Упс… А имя-то рыжику я так и не дал.
– У него нет имени? – Томилина заметила мое замешательство.
– Шестьдесят второй, по номеру квартиры, – неловко пошутил я.
– Панов, ты дурак! Надо дать ему кличку!
– Я вернусь и сразу дадим. Иди, корми его уже. Слышишь, как орет…
Рыжик и правда вопил над своей миской на всю квартиру. Почуял слабину.

* * *

Елку, вернее, сосну, купить еще реально. Не обязательно даже целое дерево брать – можно просто ветки повесить. Потому как необходимых для установки новогоднего дерева при-лад у меня тоже нет. Так что ветки и игрушки. Я за здоровый минимализм. И выносить потом легче.
Неожиданно попалось такси, даже до метро дойти не успел. Вот и славно, меньше времени потрачу на толчею в общественном транспорте. Попросил высадить меня у телефона-автомата на углу дома. Сейчас позвоню, вызову всех на улицу. А то потом Анна Игнатьевна и могилу мою негашеной известью зальет за то, что инфекцию к ней домой таскал.
О, а вот и костюмированный бал. Прямо на меня из подъезда вывалились Дед Мороз со Снегуркой. Наверное, новогодний рейд по заявкам. Снегурка только злая. Потому что дедулю приходится нести на себе.
– Ого, что же это товарищ так неаккуратно детишек поздравляет? – спросил я носильщицу, прислонившую ценный груз прямо к телефонной будке.
– Да вот, сволочь, пришел с бодуна, два вызова обслужили, терпел, а тут вон, – сплюнула Снегурка, – стакан коньяка залудил, его и развезло на старые дрожжи. Нету спичек, парень? – Она выудила мятую пачку «Стюардессы».
– Не курю, – ответил я.
– Сейчас у Славика поищем. – Она быстро обшмонала карманы дедморозовой одежды, достала коробок спичек, явно побывавший в парочке автомобильных аварий. Прикурив, Снегурка с удовольствием глубоко затянулась.
– И куда же вы теперь? – спросил я.
– На базу, – устало ответила артистка. – Может, что потрезвее найдут. Поможешь до машины оттарабанить? – И она кивнула на уазик-буханку, стоявший шагах в пятидесяти. – А то Михалыч отказывается этих уродов пьяных таскать. Вчера вот такое же, – она презрительно кивнула на Славика, что-то невразумительно мычащего, – в ухо ему дало. Обиделся шоферюга наш.
– Конечно, помогу, – сказал я. – Слушай, а можно будет минут на несколько дедморозную форму одолжить? Мне знакомых поздравить быстренько – и я отдам сразу.
– Если ненадолго, то почему нет? – кивнула девушка, затянулась последний раз и бросила окурок в сугроб. – Понесли?

* * *

Минут через пять я вернулся к телефонной будке уже во всеоружии. Даже подарки переложил из «дипломата» в красный мешок. Черт, двушек нет. Ладно, тогда звонок для богатых, за гривенник. Они одинакового размера. Трубку сняла, судя по голосу, Инна, самая младшая Шишкина. С ней мы встречались аж однажды, когда она с Лизой приезжала. Помню, как же. Остальные встречи проходили без нее. Не могу сказать, что скучал без нее.
– Инна, здравствуй, это Андрей, приятель Лизы.
– Да уж мог бы не объяснять, не тупая, – выдала мне поздравление козявка.
– Ты с кем так разговариваешь? А ну дай трубку! – услышал я голос самой любящей меня женщины.
– Здравствуйте, Анна Игнатьевна, с наступающим! Это Андрей, – протарабанил я.
– Слушаю, – ответила она голосом столь же ледяным, как и трубка у меня в руках. Приходилось даже держать ее чуть поодаль от уха, чтобы не отморозить.
– Анна Игнатьевна, тут так получается, что я с вами сегодня не смогу Новый год встретить. Не могли бы вы выйти на улицу? Всем семейством, так сказать. Хочу вас поздравить.
– Наверх что, подняться не можете? Ногу сломали?
– В некотором роде да, Анна Игнатьевна. Пожалуйста. Я вас не задержу.
Мне показалось, что я услышал «Черт-те что творится» даже после того, как она повесила трубку.
Я вышел из будки и помахал рукой Снегурке, курящей у уазика: мол, все в порядке, красную шубейку и бороду на резиночке тырить не собираюсь. Ну и занял место на стартовой позиции напротив входа в подъезд.
Похоже, Шишкина-старшая решила показать чудеса скоростного сбора. Всего семнадцать минут понадобилось ей, чтобы мобилизовать и вывести на улицу все семейство. Очень уж ей хотелось увидеть меня с видимыми повреждениями организма, не иначе.
Первые несколько секунд они никак не реагировали, только Лиза крутила головой во все стороны, выискивая меня, наверное. А меня посчитали очередным ряженым, который идет в их подъезд. Так что для них всех было сюрпризом, когда я подошел и притворным дедморозным басом закричал:
– Дорогие Шишкины, позвольте поздравить вас с наступающим Новым годом и вручить подарки!
– Андрюшка! Ты? – крикнула Лиза, улыбаясь от уха до уха, и шагнула ко мне.
– Стоп! – выставил я руку вперед, будто супермен, собирающийся остановить КамАЗ, мчащийся на полной скорости. – Не подходи близко!
– А что случилось? – удивленно спросила Елизавета. Но остановилась, как ни странно. И улыбаться не перестала. Может, подумала, что это часть шоу.
– Да ерунда. Мы сегодня на вызове были у инфекционного больного. Ничего страшного, но на всякий случай надо поберечься. Подарки были упакованы задолго до, так что вам надо только пакет для профилактики спиртом протереть. Или уксусом.
– Коля, стой! – крикнула Анна Игнатьевна, когда Шишкин-старший шагнул ко мне. – Ты что делаешь?
– Что было-то? – спросил он, не обращая внимания на жену.
– Менингит. Но я в маске был, в перчатках, и антибиотики принимаю…
– А, фигня, – махнул он рукой. – Давай, что там у тебя?
– Вот, – достал я пакет из мешка. – Надеюсь, разберетесь, что кому. Но на всякий случай: табак – вам, бегемотики – Инне, а платок – Анне Игнатьевне.
– А мне что? – спросила Лиза.
– Что останется, все тебе, – сказал я. – Счастливого Нового года!

* * *

Артисты подвезли меня до елочного базара. Вредная все-таки работа у них. Железная печень нужна, чтобы праздники пережить. Но и заработать шанс тоже есть. Как в том анекдоте, где наш актер из провинциального ТЮЗа отказывается от съемок в главной роли у Спилберга из-за елок.
И игрушек купил. Стеклянные яблоки, шары, шишки, сани с Дедом Морозом, румяную Снегурку. Красота. Лет через сорок такое будут продавать за сумасшедшие деньги, а сейчас копейки стоит.
А ветки мне еловые так отдали: мол, все равно выбросили бы. Мелочь, а настроение подняли. Даже захотелось запеть припев самой известной песни про первоянварское утреннее похмелье. А она написана уже? Да! Вон, из колонок где-то звучит, как по заказу поставили: «Happy new year, happy new year, may we all have a vision now and then of a world where every neighbour is a friend».
У подъезда столкнулся с родителями Томилиной. Мы с ними почти врезались друг в друга в дверях, я еле отпрыгнуть успел. С отцом ее, Александром Тимофеевичем, я ни разу еще очно не встречался. Впечатление произвел самое благоприятное. Такой седоватый морщинистый колобок лет пятидесяти с лишним. А мама Лены, как увидела меня, сразу улыбаться начала, сбросив обеспокоенное выражение лица.
– Здравствуйте. Извините, что не подхожу – сами понимаете.
– Да уж, угораздило вас, – угрюмо сказал Томилин. – Не повезло.
– Да все в порядке будет, вот увидите, – попытался успокоить я их.
– Мы там вам еды привезли, – начала рассказывать Клавдия Архиповна, – чтобы отметить было чем. Телевизор отец приволок.
– «Юность», хоть и маленький, но показывает – о-го-го, – не удержался от похвальбы Томилин. – Ленка знает, что там к чему. Ладно, неси свои ветки, с Новым годом тебя.
– И вас с праздником! – крикнул я и побежал к лифту.

Глава 4

– Дорогие друзья! Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты тысяча девятьсот восьмидесятого года.
Причмокивающего Брежнева удалось включить в самый последний момент – «Юность», которую привезли родители Томилиной, все никак не хотела настраиваться, пришлось закреплять антенну за окном. На улице выла вьюга, снег слепил глаза.
– Уходящий год вобрал в себя многое: были в нем трудности и огорчения, были и успехи и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством. В год славного ленинского юбилея советские люди поработали самоотверженно и вдохновенно…
– Неужели ему не могут в ЦКБ сделать нормальный зубной мост? – Лена внимательно смотрела выступление генсека, можно сказать, внимала каждому слову.
Брежнев и правда говорил невнятно, выглядел откровенно плохо. Сколько ему еще осталось? Чуть больше года. В ноябре теперь уже следующего, восемьдесят второго, начнется гонка лафетов, после Брежнева умрут Цвигун, Суслов…
– В этой пятилетке сделан крупный шаг в развитии экономики. Повысилось благосостояние народа. Более пятидесяти миллионов человек справили новоселье…
– Его на сильное снотворное подсадили плотно. – Я хлопнул пробкой шампанского, разлил символически шипучку по обычным стаканам: бокалов у меня дома не было. – Поэтому и дикция нарушилась.
– Откуда ты это знаешь?
– У нас на курсе девочка учится, а у нее папа в ЦКБ работает.
– Что за девочка? – Томилина ревниво на меня посмотрела, не выдержала, ущипнула за ляжку.
Мы валялись на матрасе абсолютно голыми – сразу после возвращения от Шишкиных я предложил произвести взаимный осмотр на предмет менингококковой сыпи. Процедура слегка затянулась, финал вышел бурным – Лена даже несколько раз ударилась головой о стену. Одеваться после секса было откровенно лень, да и праздничной одежды с собой у Томилиной не было. Остались голыми. Подруга сначала стеснялась, но потом привыкла, даже не боялась подходить к окну, благо метель скрывала все лучше любой шторы.
– Какая тебе разница? – Я ущипнул докторшу ответно. – Неужели ты меня ревнуешь?
– Вот еще! Это меня все ревнуют!
– Ты про своего бывшего?
– Да. – Томилина тяжело вздохнула. – Следил за мной, буквально ни на шаг от себя не отпускал.
– Поэтому вы развелись?
– Я не хочу про это! Давай не в Новый год… Вон уже куранты бьют.
Мы начали дуэтом считать удары, на последнем, двенадцатом, чокнулись, поцеловались. Жадно набросились… нет, не друг на друга, а на пирожки и салаты. Типичное новогоднее трио: мимоза, оливье и шуба. Я, правда, жадность тут же умерил: не хватало еще из-за такой ерунды запороть финал нашего опыта.
– М-м-м, как вкусно. А у тебя мама хорошо готовит.
– Это папа. У него настоящий дар, мог бы стать отличным поваром. – Лена отложила тарелку. – Слушай, если Брежнев так плох, он и умереть может!
– Ждать недолго, – покивал я.
– И кто же вместо него будет?
– Андропов.
– КГБ? Может, это и к лучшему: наведут в стране порядок.
– Андропов и сам плох. У него почки отказывают. Пересадку первому лицу делать не будут, сама понимаешь – операция сложная, исход не очевиден, он сам на такое не пойдет. А искусственная почка – не выход, она проблему не решает. Вот и получается, что если залез на самый верх больным, то надежды не остается.
– Это тебе Шишкина сказала?
– Лен, какая разница кто? Важно то, что нормальной власти теперь не будет. Сначала чехарда умирающих дедов, потом, бабке не ходи, в ЦК решат, что нужен молодой, перспективный. Под которого не надо сразу бронировать место у Кремлевской стены. И это, чую, может плохо кончиться.
– Почему?
– Молодой решит реформировать Союз. Покатается по западным странам, посмотрит, как шоколадно там живут. Вот и захочет так же.
– Разве это плохо? На Западе и правда хорошо живут. Богато, безопасно. Вон у тебя «Волкман» лежит. Не у нас сделали! Или вон твои джинсы. «Левайс»?
– Да, американские. А плейер – японский. Лен, дело же не в шмотках.
– А в чем?
– В том, что рынки все поделены, и встроиться в глобальный миропорядок можно только донором. Наша плановая экономика, конечно, отстой – неповоротливая, заточена на ВПК, но и рыночных отношений у нас нормальных не будет. Разреши частную собственность, открой биржи, вот буквально все скопируй с Запада – и получится ужас и ад кромешный.
– Странный у нас разговор выходит на Новый год… – Лена прикусила губу, протянула мне стакан. Я налил еще по глотку шампанского, разложил оливьешки.
– И почему у нас не может получиться, как на Западе? – Томилина отпила шипучки, облизала язычком пухлые губки. Мой взгляд скользнул ниже, к высокой груди, торчащим соскам…
– Смотри в глаза, Панов! – Подруга опять ущипнула меня.
– Лен, пойдем погуляем, – взмолился я. – Новый год же! Небось народ уже на улицах.
– Во-первых, метель. Во-вторых, у нас карантин. В-третьих, мне интересно, почему у нас не может быть, как на Западе! Сказал «А» – говори «Б»!
О как все разложила по пунктам…
– Ты видишь яркую витрину. А что за ней? Вот честно. Все устроено именно так, как рассказывает Бовин в «Международной панораме». Неоколониализм, выкачивание ресурсов со всего мира. Сейчас американцы сделают из Китая дешевую фабрику, вынесут туда все свое дорогое и грязное производство. Витрина станет еще ярче и чище. Но у нас-то колоний нет! Наоборот, СССР сам помогает всем странам, вставшим на социалистический путь развития. Так что нет, не получится, как на Западе. Любая попытка поиграть в капитализм для нас плохо кончится.
– Чем?
– Союз развалится, войны начнутся…
– А ты точно на доктора учишься? – Лена закусила губку, покачала головой. – Рассуждаешь, как профессор МГИМО…
Я пощелкал переключателем телевизора. На Первом канале шел «Голубой огонек», юморили Ширвиндт и Державин, на Втором показывали какой-то отрывок из балета.
– Если СССР развалится, надо же что-то делать! – Лена все никак не могла уняться.
– Ты права. Объявляю собрание тайного общества «Спасателей СССР» открытым. Слово предоставляется мастеру стула, – я похлопал рукой по табуретке, – Елене Красная Звезда Томилиной!
– Дурак! – Подруга пихнула меня в бок, расплескала на нас шампанское.
Я тут же попытался слизнуть капли с ее груди, получил еще один шутливый тычок. Отставил свой стакан, уже всерьез впился поцелуем в шею Лены.
– Вот что ты делаешь, а? Ох, ладно, не останавливайся…

* * *

На улицу я выбрался только второго числа. Не знаю, кто как, а я – на съемки. Даже самому не верится, что в последний раз. Дальше я согласен по теоретической части. Там работы – непочатый край. Набирать статистику, обрабатывать – короче, рутина. Но вот на таком как раз наука и делается. Надо сделать так, чтобы ни у кого даже тени сомнения не возникло.
Может, из-за того, что процедура уже не новость, или из-за праздников, но присутствовали сегодня только те, кто должен быть по велению долга. Разделся, сел. Запихнули шланг, сфотографировали, посев взяли. Теперь ждать только.
– Ну, что там? – спросил я у эндоскописта.
– Не видел бы все с самого начала, сказал бы: ничего и не было. Поздравляю!
– То есть и выпить, и закусить можно? А то Новый год, считай, впустую прошел.
– Теперь точно можно, – засмеялся коллега. – В меру только. Со своей стороны препятствий не вижу.
Тут дверь открылась, и вошел довольно неожиданный гость. Помнится, когда Чазов бросил свое «ерунда», у меня надежды на его поддержку чуть подугасли. Ждал, что хоть мешать не будет. Но сегодня академик был в отличном настроении и прямо-таки излучал позитив.
– Докладывайте, – обратился он к Морозову.
– Все прошло штатно. Полное выздоровление, – коротко обрисовал обстановку мой начальник.
– Молодцы! Статья?
– В «Терапевтический архив», февральский.
– Вот это оперативность, хвалю! – Чазов был похож на генерала, принимающего доклад об окружении всей армии противника. – Давайте, готовьте для зарубежной публикации. Думали уже?
– Да, в «Lancet» и «Nature», – коротко ответил Игорь Александрович.
– Ого, на мелочи не размениваетесь! – засмеялся академик. – Наверное, так и надо – сразу приоритет заявить. Чтобы рыпнуться никто не смог! Работайте, если что, с оформлением, переводом, не стесняйтесь, поможем. В кратчайшие сроки. – Он вдруг повернулся ко мне. – У тебя в институте в порядке все?
– Да, – кивнул я. – Никаких проблем.
– Осторожнее там, чтобы ни к чему придраться не могли. Мы защитим, не сомневайся, но повода лучше не давать. Понял?
И вот тут меня накрыло. Дошло наконец-то, что в нас поверили и поддержка будет по самому высокому разряду. На нас сделали ставку. Мы должны показать результат. Такой, чтобы все знали, кто это сотворил. Ну и откуда эти ребята – тоже. Я только кивнуть смог. Сегодня точно напьюсь. Хоть и решил не с утра, как в песне.

* * *

Пока закончили оформлять все бумаги, праздничное настроение немного схлынуло. Работы впереди – непочатый край. А начальство – оно сегодня с тобой лезгинку отплясывает, а завтра – ходь сюда, че скажу, молчать, кого спрашиваю. Вот как случится, тогда и отпразднуем.
Я уже оделся и собирался уходить, когда вспомнил: надо же Гале позвонить, узнать, как с работой. Старшая фельдшерица обрадовала:
– Панов, голубчик, в каких хоть пещерах вы с Томилиной скрываетесь? Звоню ей домой – нет вас. И не было. Значит, слушай меня. Там в СЭС напутали перед Новым годом, я тоже закрутилась. Первый мазок не в счет. Завтра утром чтобы как штык у меня тут были, повторно сдадите – и опять в карантин. Ты только смотри, Панов, осторожнее там, чтобы у меня летом докторша в декрет не пошла! – Она засмеялась своей же шутке. – Все, вперед и с песней!
И я поехал домой. Зашел по дороге в магазин, но там после новогодних застолий как в пустыне. Купил сосисок, хлеба и яиц. Из такого сочетания продуктов можно примерно сто блюд приготовить.

* * *

Короче, ни я, ни Лена, ни даже Харченко ничем не заболели. И никто даже бессимптомно не таскал возбудителя. Обошлось.
Я отнес паспорт на прописку, написал заявление на установку телефона. Потому что оказалось, в нашем районе это совсем не дефицит. Изъявил желание – получай. Обрастаю полезным барахлом. Ну, в общем, это были все новости. Потому что мы сидели у меня дома. А еще больше – лежали.
Я подгонял знания: скоро зачетная неделя, за ней – сессия. А Томилина сначала прочитала, как она призналась, по третьему разу «Графа Монте-Кристо», а потом засела за выданный ей томик Мандельштама. Стихи ей пришлись по душе, и Лена поражала меня неожиданными цитатами, что говорится, вырванными из контекста. Получалось очень смешно: поэт оказался беспробудным пьяницей, ходоком и мазохистом.
Конечно, это было намного радостнее, чем проклятая политэкономия. Хорошие «каникулы» получились. Веселые.
Седьмого пошли на работу. В самый раз на Рождество. Странно, но кроме меня никто и не вспомнил. День как день. Даже гипертонические бабушки, к которым мы ездили с самого утра, с праздником не поздравляли. Удивительное дело, как все эти люди через очень короткое время станут православными по самое темечко и будут обсуждать в беседах особенности церковных праздников и их влияние на проращивание помидорной рассады на подоконнике.
Уже ближе к вечеру мы попали к одной женщине. У дамы приключилась вертебро-базилярная недостаточность – жестокое головокружение, тошнота и рвота из серии «дальше, чем видишь». Вот мы сидели, я медленно вводил ей в вену пирацетам, а Томилина тихонечко, чтобы не мешать громкими звуками, разговаривала с ней о всяком женском. Салатики красоты, овсянка, маски все эти кошмарные – короче, вся та фигня, которой дамы маются в попытках стать еще красивее. Ибо пациентка оказалась специалистом института красоты. Так что теперь я знаю, где искать Лену, когда она не на работе. Потому что занятие это длится бесконечно.
Вот эта специалистка по красоте и поделилась своим горем. Ей самой уже, мягко говоря, за тридцать. В молодости случилась внематочная, отчикали левый яичник с маточной трубой. Недавно вышла замуж, он моложе, очень хочет детей. Они вовсю старались, но как-то не получалось. И вот у этой женщины случается аппендицит. С каким-то непростым расположением отростка. Короче, в итоге ей вместе с червеобразным отростком удалили яичник. Правый, единственный. Потом получилась целая самтыбарбара с избитым хирургом, уголовным делом за причинение средней степени тяжести вреда здоровью, ибо одно яичко доктору пришлось удалить, закрытием дела, потому что следователь – женщина, и браком, трещащим по швам, ибо мужик детей все же хочет.
– Как самочувствие? – влез я в беседу, пока охи Томилиной ненадолго затихли.
– А вы знаете, в глазах посветлело, – чуть подумав, сказала она. – Давайте я вас чаем… – И она собралась вставать.
– Куда?! – прижал я ее голову к подушке. – Лежать и голову не поднимать! А то повторится все опять! Лучше даже в туалет на месте. Муж-то ваш когда домой вернется?
– Так вечером, – почему-то засмущалась пациентка. – Он поехал в Калининскую область, что-то с машиной там, обещали починить. Он же за девочкой поехал, домой забрать. Мы ее удочерили, вот такая история.

* * *

Только вышли, отзвонились – опять головная боль с тошнотой. Ну что ты сделаешь – парный случай. Жалостливая Лена всю дорогу шмыгала носом. Не видела она еще мылодрам на тыщу серий, там такие сюжеты – мозги набекрень слетают. А тут все просто: родить не может, девочку удочерили. Уважаю, молодцы. Блин, надо, наверное, водку пить начинать. Что-то я расчувствовался опять.
Интересно, есть книга «Что такое не везет и как с этим бороться?». Лифт отключили на технические работы. Седьмой этаж, однако. Пошагали. Одно счастье: дом какой-то козырный, и потому все площадки освещены, чистые и даже из мусоропровода не воняет.
Пока шли, Лена в очередной раз жаловалась, что деньги дома хранить не может.
– Я постоянно боюсь, что их родители найдут. Это знаешь, как в школе, когда решили с подружками вина выпить, бутылку у тебя спрятали, и ты палишься каждый раз, когда кто-то в твою комнату заходит. Я знаю, что в мои вещи они никогда не полезут, но все равно стремно.
– Это как в том анекдоте, где врач больному про выигрыш сообщает. Помнишь? – И увидев, как Томилина отрицательно машет головой, рассказал: – Мужик лежит в больнице после инфаркта, постоянно осложнения вылезают, хреновый, короче. И тут приходят родственники, говорят, мол, он в «Спортлото» десять тыщ выиграл. Все цифры угадал. Боимся, помрет с радости. «Никаких проблем, – говорит врач, – сейчас». Пошел к инфарктнику, завел беседу: мол, что делать будешь, если сотку выиграешь. Тот: «Всех в кабак поведу, праздник устрою». – «А тыщу?» – «Тогда, доктор, тебе и жене твоей подарков бы надарил, на всю жизнь запомнили бы». – «А десять тыщ?» – «Да половину тебе отдал бы». Тут доктор схватился за сердце и помер.
– Вот и я боюсь, как бы не помер кто, если денежки обнаружит, – сказала Лена, отсмеявшись. – Нет, правда, давай в твоей квартире перепрячем. У тебя, кроме Кузи, дома нет никого.
Почему-то Томилина решила, что Кузей звали мальчика из мультика «Рыжий, рыжий, конопатый». И стояла на своем до последнего. К сожалению, ютьюба, равно как и интернета, у нас не было, поэтому я решил просто сдаться. Имя простое, не выпендрежное, и произносить его строгим голосом, давая понять, что на столе коту делать нефиг, будет просто. Когда стол появится, конечно.
Не знаю, как там у женщины пятидесяти двух лет, к которой нас вызвали, но у меня голова заболела сразу. Потому что в квартире было такое амбре… Представьте себе общественный туалет на колхозном автовокзале. После трехдневной ярмарки. В тридцатиградусную жару. Так вот, сортир на десять посадочных мест проиграл бы этой московской трехкомнатной. Здесь воняло не мочой, а натуральным, извините, ссаньем. А хозяйка бомжихой не выглядит. И в квартире, несмотря на запах, дорого-богато: паркет, ме-беля, хрусталя. Сама дамочка лежит и охает на вполне пристойной двуспалке.
Встретила нас не очень приветливо:
– Сколько вас ждать можно? Срочно сделайте мне противосудорожное! Куда вы ставите свой ящик? Там скатерть лежит! Не видите, что ли?
Томилина не то придышалась, не то терпеливая такая, начала нежным голосом расспрашивать, что да как, пока я давление с температурой мерил. Выяснилось, что дамочка начиталась самиздатовских книжечек про уринотерапию и решила стать молодой и красивой. Жидкость она пила сырой, умывалась, полоскала рот, делала клизмы и примочки, для чего упаривала ценный продукт до нужной концентрации.
Ох уж этот самиздат, какой только ереси там не было! А вы думаете, одного Солженицына и «Хронику текущих событий» распространяют? Как бы не так! От «Камасутры» и кулинарных рецептов до астрологии и вот таких, прастихоспаде, «терапий».
Красота, как выяснилось, почему-то не возвращалась, и подвижница урофагии пошла на хитрость – удвоила дозу. Вот сегодня появились головная боль, судорожные подергивания мышц ног и тошнота.
– У вас начала развиваться почечная недостаточность, – весьма резонно заметила Елена. – В стационар ехать надо, дома не получится поправиться.
Началась торговля. И вовсе не потому Томилина настаивает на госпитализации, что так за тетеньку переживает. Та сама виновата. Поедет как миленькая, не сегодня, так завтра. Просто ей сейчас что ни коли, сразу легче не станет.
И она что сделает? Правильно, позвонит в скорую. И давай, седьмая бригада, вне очереди на повторный вызов. А оно нам надо? Мне и одного раза за глаза хватит.
Щелкнул замок в прихожей, и к нам присоединился четвертый участник. Действие второе. Те же и недовольный мужик в ратиновом пальто.
– Рая, зачем ты вызвала этих? – Он кивнул в нашу сторону с таким презрением, что я невольно начал искать в его внешности общие черты с незабвенной Анной Игнатьевной. – Сказал же: жди. Сейчас приедет нормальная бригада, из ЦКБ. Вы все? – повернулся он к Елене. – Свободны.
– Мы не к вам приехали, – встала в позу Томилина. – И не вам помощь оказываем.
– Да, спасибо вам, – влезла как-то виновато дамочка. – Мы другую бригаду подождем.
Мы вышли и спустились на площадку между седьмым и шестым этажами. Лена остановилась и спросила:
– У тебя нет случайно карамельки какой-нибудь? Сосательной. Мне кажется, этот запах у меня в кости въелся. Хорошо еще, что дерьмом мазаться пока в моду не вошло.

* * *

Зачетная неделя промелькнула – не успел заметить. Сдавал всегда первым, чтобы побыстрее освободиться и успеть поделать всякие дела. Тем не менее институт крови попил. Причем необычным образом. Пропал Давид. С этими марафонскими забегами между кафедрами быстро перестаешь понимать, кого и когда ты видел. Выяснилось, что он не получил зачет на военной кафедре. И еще где-то, тут сведения не совпадали. А за «хвостовкой» в деканат не пошел. Значит, все экзамены под угрозой – допуска нет.
Подался к нему на съемную квартиру и застал картину маслом: товарищ впал в депрессию. Открыл мне дверь, но сразу лег на кровать, накрылся одеялом. А у самого – как у той «бомжихи» с выезда: грязно, тараканы чуть не пешком ходят.
– Что случилось? Мне Серафима весь мозг маленькой ложкой выела: помоги Давиду, помоги Давиду… А чем? Никто ничего не говорит, тайны мадридского двора…
– Нет никаких тайн, – буркнул парень. – Сессию я завалил. У меня два хвоста плюс военка, к экзаменам не допустят.
Вот это номер.
– Ну ладно, преподу по психиатрии ты с рыбками насолил. Тут все понятно. А еще кто?
– На гинекологии тоже конфликт, Гришечкин меня валил. На «войну» я опоздал… За «хвостовкой» не пошел…
Вот же раздолбай!
– Родители узнают – отец убьет. – Давид сел в кровати, закрыл лицо руками. – Позор на весь Сухуми… Ашхацаву выгнали из института!
Я покивал, задумался. И как тут можно помочь?
– Еще и в армию загребут… – Давид пошарил под кроватью, достал початую бутылку с вином.
– Отдай! Я сказал: отдай! – Я вырвал бухло из рук парня, сходил, вылил его в раковину на кухне. Вернувшись, сел за стол, поставил рядом второй стул.
– Иди сюда, будем тебя спасать.
– Все бесполезно. – Ашхацава махнул рукой. – Меня отчислят.
– Давай поборемся, есть идея.
Давид сел рядом, я дал ему лист бумаги, ручку.
– Так, пиши первое заявление. На имя декана. Так, мол, и так, из-за личных неприязненных взаимоотношений такие-то преподаватели отказываются объективно оценить мои знания. Прошу назначить пересдачу в составе комиссии, пропусков занятий без уважительных причин не имею, текущая успеваемость хорошая.
Парень удивленно на меня посмотрел, но заявление написал.
– Поставь дату, распишись. И сделай копию.
– Зачем?
– Пиши!
Давид написал.
– Теперь еще одно заявление. На имя проректора. Декан Бажанов из-за неприязненных личных взаимоотношений отказывается назначить мне пересдачу зачетов. Прошу разобраться в вопросе и восстановить учебный процесс. Написал? Тоже копию давай.
Парень пожал плечами.
– Подотрутся они этими бумажками… Ну ладно, вот тебе копия.
– Не подотрутся. Пиши в прокуратуру. На лечебном факультете Первого ММИ имени Сеченова за сдачу зачетов вымогают взятки. Прошу разобраться в вопросе и восстановить социалистическую законность.
– Я не буду это писать! – Давид помотал головой. – За такое прилетит.
– Не прилетит! Возьмем декана на слабо.
– Бажанова?
– Или его, или проректора. Побоятся связываться. Ты, главное, когда будешь копии подписывать, что, мол, «ознакомлен», держи другие заявления в руках и ненароком покажи их.
– Да им пофиг…
– Это мне пофиг. Делай как я говорю! Теперь пиши заявление в ЦК КПСС…
Вот тут-то Давида по-настоящему проняло.
– После такого мне хана!
– В армию хочешь? Ну ладно, тебе жить. В Афгане бери дубленки с вышивкой. Хорошо в Союзе идут…
– Каком Афгане?! – Давид запаниковал.
– Ну, страна такая, на юге. Мы в ней воюем с пакистанцами, пешаварами всякими… Загоришь, подкачаешься, бегая с автоматом и в бронике по горам… Сделают там из тебя настоящего мужика! Конечно, если жив останешься.
Парень вытащил чистый лист бумаги из пачки, спросил:
– Что писать в ЦК?

Глава 5

Не то что я перестал даже вспоминать про труп чекиста – прекрасно понимал, что не отстанут. Особенно в таком деле. Этим уже вроде должна Генеральная прокуратура заниматься, но от этого легче не становится. Так что ждал.
Утром двадцатого меня встречали с экзамена прямо как туза какого-то: «копейка» защитного цвета стояла у крыльца института. Ясное дело, я на нее внимания не обратил, мало ли какие машины тут стоят с утра пораньше. На тротуар не выезжают, как при развитом капитализме, и ладно. К тому же я был занят: оборонял остатки своего головного мозга от поедания. Нет, ну на кой ляд мне после экзамена выяснять отношения с Шишкиной? Сказал же: времени нет на гулянки – работа и учеба. Нет же, стандартные женские обвинения и требования.
Я проводил взглядом счастливых студентов, не имеющих подобных проблем, и вновь повернулся к Лизе.
– Слушай, давай уже после экзаменов. Обещаю, все будет по высшему разряду.
– Кстати, а где ты был позавчера?
– На работе. А что?
– Блин, не посчитала твои дежурства. Заехала к тебе, а там этот орангутан Давид открывает в одних трусах, глазенки трет. И не признается, где тебя найти.
– Учится человек.
С Давидом все получилось просто великолепно. Николай Николаевич Бажанов, наш декан, вылечил его от депрессии посредством наложения рук. Вернее, одной руки, правой. Именно ею он отвесил представителю княжеской фамилии смачный подзатыльник. После чего порвал все его заявления, включая обращение в Центральный комитет КПСС, позвонил на гинекологию и военным товарищам и отправил Ашхацаву учиться. А заодно чистить от снега двор военной кафедры. Так что теперь надежда абхазской медицины медленно, но уверенно догоняла одногруппников по трудной тропе экзаменационной сессии.
– Меня не интересует твой дружок, – пошла в атаку Лиза. – Меня интересует, что у нас происходит в отношениях!
– Да все у нас нормально, что ты генеришь?!
Я сделал честные-пречестные глаза.
– Мы редко встречаемся, ты с моим отцом больше общаешься, чем со мной!
– Я тебе обещаю! На зимние каникулы поедем отдохнуть куда-нибудь. Домбай тебя устроит?
Лицо Лизы просветлело:
– Конечно, устроит! А ты умеешь кататься на горных лыжах?
Вот тоже мне задачка.
– Научусь, – буркнул я, натягивая шапку. Когда же уже кончатся эти снегопады? Хотелось весны.
– Гражданин Панов? Андрей Николаевич? – оборвал нашу увлекательную беседу суровый мужской голос.
Не то чтобы тональность какая-то угрожающая слышалась – так, тенорок, никаких громовых раскатов, но когда к тебе вот так обращаются, то и фальцет испугать может. Я повернулся. Мужик, чуть за тридцать, в болоньевой курточке классического немаркого цвета и костюме отечественного покроя с чуть топорщащимся пиджаком. Рядом еще один – крупный, усатый, курит папиросу.
– Ну я Панов, – медленно ответил я, соображая, по какому ведомству эти товарищи проходят.
– Капитан Мухаметдинов, управление внутренних дел по Волгоградскому району, – на одном выдохе проговорил левый и даже показал мне развернутое удостоверение. Вверх ногами правда, но сам факт! – Проедемте с нами, Андрей Николаевич.
– Для чего?
– Побеседуем. Просто поговорим. Я потом вас домой отвезу, в целости и сохранности. – Он даже улыбнуться попытался. Железный клык на верхней челюсти продемонстрировал, по крайней мере.
– Мне звонить папе? – пискнула Шишкина.
Я быстро поразмышлял. Если бы арестовывали, скрутили б – и в машину. Нет, тут что-то другое…
– Пока не надо. – Я успокаивающе положил руку на плечо девушке. – Езжай спокойно домой. Я отзвонюсь.
Многозначительно посмотрел на ментов. Поняли или нет? Вроде да. Переглянулись даже.
– На чем поедем? – спросил я. – И куда?
– Да тут рядом совсем, – сказал он и махнул рукой на грязную «копейку» болотного цвета. – Вон машина.
Мы подошли в «копейке», и я даже потянулся открыть переднюю дверцу, но тут сзади усатый не совсем вежливо прихватил меня за плечи и довольно грубо затолкал на заднее сиденье. А потом кто-то совсем уже неласково подвинул влево, так что я оказался прямо за водителем. Я повернул голову вправо и увидел сидящего рядом со мной какого-то хрена в ментовской шинели с погонами сержанта. Мухаметдинов сел вперед, хлопнул дверцей.
– Поаккуратнее, – вякнул я и вытянул ноги.
– Помолчи там, – рыкнул сержант, выдав изо рта сложный аромат смеси дешевого табака, подсолнечных семечек, колбасы и кариесных зубов.
Мы поехали. Причем явно не в Волгоградский район, а совсем в другую сторону. Кружил Мухаметдинов так высокохудожественно, что только моя скоропомощная привычка запоминать дорогу дала мне ответ: путь наш закончился в каких-то гаражах в Раменках.
Пока ехали, я слегка успокоился. Убивать точно не будут. На кой хрен им тогда светиться перед кучей свидетелей, показывать удостоверение, машину, сержанта этого вонючего? Подстерегли бы в менее людном месте и тюкнули. Так что пугать будут. Как пел главный советский пацифист Леопольд, неприятность эту мы переживем.
Сержант отработал роль злого копа до конца: выдернул меня из машины, так что чуть не оторвал рукав модного пуховика небесного цвета. Следующим движением он уже заталкивал меня в гараж под номером тридцать семь. После этого он решил, наверное, что акций устрашения достаточно. По крайней мере, внутрь он не заходил. Усатый и Мухаметдинов тоже остались на улице. Только тут я начал переживать за судьбу «дипломата», оставшегося в машине, но вряд ли меня кто пустит назад.
А ничего так у милиционеров секретные бункеры оборудованы. Стены кафелем обложены, стеллажи такие… уверенные. В яме фонарьпереноска горит, не то выключить забыли, не то антураж создают. Сверху – традиционные для гаражей лампы дневного света.
– Сюда проходите, Андрей Николаевич, – послышался голос из угла.
Ого, да тут у нас выездной кабинет следа-ка! Стол однотумбовый – одна штука, стул для присутственных мест неудобной конструкции – тоже один. На чем там сидит обладатель голоса, рассмотреть не могу, потому как на столе стоит лампа настольная, повернутая ко мне. А в нее абсолютно неэкономно вкручена лампочка ватт на двести, если не больше. Счетчик здесь, несмотря на двухкопеечный тариф, должен показывать при такой расточительности выдающиеся результаты.
Раз зовут, пройду. Не напрасно же я трясся по ухабам. Сел на стул, чуть подвинув его, и хамски развернул лампу от себя. Не тридцать седьмой год. «А только гараж», – некстати хихикнул в голове внутренний голос.
– Слушаю вас, – откашлявшись, как докладчик из общества «Знание», сказал я. И замолчал, разглядывая моего «потрошителя». Нет, не впечатляет. Лошадиное лицо, весь какой-то скособоченный, взгляд унылый. Такие утюг на грудь не ставят – в бухгалтерии работают.
А мой визави тоже молчал. Зачем-то выложил на стол казенный «макар», начал разбирать его, но потом бросил эту затею и вернул пистолету целостность. Но не спрятал. Наверное, вот в этот самый момент я должен испугаться очень сильно. А меня смехотунчик пробил. От нервов, наверное. Пришлось достать носовой платок и покашлять в него.
– Сегодня, Андрей Николаевич, вам принесут повестку из прокуратуры, – начал «бухгалтер». – На завтра. На ваш новый адрес, не в общежитие, которое вы так хитро указали.
– Принесут, так схожу, – ответил я. – Мне прятаться зачем?
– В прокуратуре с вами встретится следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Калиниченко, – продолжила «лошадиная морда». – И вы, Андрей Николаевич, когда будете рассказывать об известном вам случае, должны забыть о ранах на голове трупа, синяках.
– Так там же свидетелей куча, вскрытие, опять же… – пожал плечами я.
Главное – не борзеть. Дослушать до конца и уйти. А то еще решат на всякий случай по почкам приложиться. Для закрепления результата. Как-то не очень хочется.
– Вы о вскрытии не беспокойтесь, – успокоил меня аноним. – Этот вопрос решат.
Круто начал Щелоков прятать концы. Акт судебки поди скрой. Тем более что в бригаде этого прокурорского следака не только ментовские опера, но и люди КГБ. Интересно, а этих гавриков со Ждановской уже повязали или еще ищут?
– О маме подумайте, Панов, – продолжил давить «бухгалтер». – А то в Орле, говорят, хулиганы совсем распоясались. Да и в Москве тоже шалят, подонки. Вот недавно, представляете, за здорово живешь мужчину одного избили, инвалидом остался. А на нашу защиту, Андрей Николаевич, можете понадеяться. Главное, пришел, бодро доложил: мол, не помню про раны ни хрена – и домой, в новую квартиру. На врача учиться. Понял?! – вдруг гаркнул он, да так мощно, что будь я помоложе, труханул бы. А так жизнь меня била и кидала, и не такие кричали.
– Вы представьтесь, товарищ. – Я откинулся на спинку стула. – А то разговор какой-то неправильный получается. Вы меня знаете, даже родственников пробили. А я только корочку вашего Мухаметдинова успел прочитать.
– Не надо тебе знать мое имя, Панов. – «Бухгалтер» нахмурился. – Тебе надо врубиться: тут игры серьезные идут. Растопчут как муху.
Я покивал – типа понимаю, – но промолчал. Чего лезть в бутылку?
– Вот и молодец, – довольно подытожил мой собеседник, подумав, что я с ним согласился. – Иди. Домой тебя отвезут, как и сказали.
Вежеством тут и не пахло, так что я решил не прощаться. Какое, нафиг, «до свидания»? Мне с этим уродом встречаться больше не хочется.
Сержант и усталый куда-то делись, обратный путь я проделал в гордом одиночестве, сидя на заднем сиденье в обнимочку со своим черным «дипломатом». Водил указательным пальцем по кожаному боку чемоданчика и думал. Эти херы знают мой новый адрес, где живет мать студента, где он был прописан и где учится. Плюс расписание экзаменов. Все это фигня, любой мент такую информацию нароет, не отрывая жопы от стула. Что дальше? Они в курсе, кто и когда меня собирается вызывать. А вот это самое печальное. Значит, у них там кто-то есть, в прокуратуре, кто такие вещи знает. Много народу могут такое разведать? Неведомо, в тех полутора сериалах про следаков, что я видел, о таком не рассказывали.
Допустим, я скажу, как они хотят. И что? То! Вот свидетель, который путается в показаниях. Темнит. А там сверху, даже с самого верхнего верху, интересуются: где результаты? И начинают трясти меня промеж остальных. Просто узнать, что там я скрыть пытаюсь. Или даже зачем я это делаю. Блин, мало я знаю про эту кухню. Вообще ничего почти. Значит что? Помощь нужна!

* * *

Товарищ Маслов, Дмитрий Саввич который, оказался чрезвычайно занятым человеком. Три раза с интервалом в полчаса звонил я ему, и постоянно меня динамили. То на объекте, потом на совещании, после – просто вышел. Я уже хотел было плюнуть на возможную слежку и попереться прямо к нему на службу по адресу Старая площадь, дом 8, но с четвертого раза мне повезло.
– Здравствуйте, Дмитрий Саввич, это Панов Андрей. Ну, который за автобусом нырял.
– Помню, как же.
– У меня тут срочные новости возникли, по тому вопросу, что мы обсуждали в прошлый раз.
– Совсем неотложные? До завтра не потерпит?
– Наверное, нет. Поздно может быть.
– Ладно, – тяжело вздохнул он в трубку. – Ты где сейчас? Стой там, подъедет машина с номером сорок два ноль шесть.
Ждал недолго, почти и не замерз. Вы ездили на машине с номерами серии МОС? А я вот сподобился. Один раз. Никакой разницы не заметил.
На проходной меня пропустили, пропуск уже заготовлен был. Уже поднимаясь по лестнице, я подумал, что надо было проверить «дипломат»: не подложили ли туда прослушку? И тут же чуть не засмеялся вслух. До чего дошел, прослушку ищу в вещах.
Маслов выслушал меня внимательно, записал в блокнотик все, что я смог вспомнить – от номера машины и фамилии капитана до цифр на гаражных воротах. Вряд ли он это делал для проверки, не его это дело. Привычка, наверное: если кто-то говорит, надо записывать.
– Здесь посиди пока, – сказал он, вставая из-за стола. – Есть хочешь? Сейчас попрошу, принесут чего-нибудь.
Вернулся Дмитрий Саввич через час. Я уже успел обзеваться, перечитать все валяющиеся на столе газеты. Узнал удои, выплавки и прочие достижения страны Советов. И дважды перешерстил свой «дипломат».
Вернулся помощник не один – с двумя коротко стриженными мужчинами. Двое из ларца – одинаковые с лица. Нетрудно было догадаться, откуда товарищи и куда меня повезут.
До Лубянки доехали быстро – за пять минут. Дольше тащились за снегоуборщиками у Ильинских ворот. Завели внутрь, разумеется, не с парадного подъезда, а со стороны Фуркасовского переулка. Мигом оформили пропуск, благо паспорт у меня был с собой, проводили на третий этаж. Мягкие ковры, безликие двери из дуба. Я шел и думал, что мне светит. Явно кто-то из небожителей заинтересовался делом. Андропов? Вряд ли. Может, кто-то из замов.
Так и оказалось. Меня завели в большую приемную. Она была пуста, даже на месте секретаря никого не было. Один из сопровождающих тихо постучал в дверь, зашел и быстро вышел. Махнул мне рукой, подзывая к себе.
– Давайте вашу верхнюю одежду. Вас ожидает генерал Цинев. Обращаться к нему по имени-отчеству – Георгий Карпович. На вопросы отвечать коротко, четко, у вас пять минут.
В кабинете за длинным столом сидел лысый лопоухий очкарик с папкой в руках. Он что-то читал в ней, попутно вычеркивая ручкой. Вжик – уноси готовенького.
– Ты Панов?
Генерал бросил на меня быстрый взгляд, почесав плечо, вернулся к документам.
– Я.
– Рассказывай.
Цинев меня сознательно игнорил – ставил на место. Барин и холоп. Нет, так это все не взлетит. Я прошел к столу, сел за него. Дождался удивленного взгляда, начал рассказывать. Мне их игры в верхах ни к чему. Мне надо, чтобы от меня отстали побыстрее. Желательно навсегда.
Цинев кивал, поначалу не переспрашивал. Потом заинтересовался, вдался в подробности.
– Что же, товарищ Панов. Хорошо, что вы не стали изображать из себя шпиона из кино и пытаться разобраться самостоятельно. Комитет ценит ваше доверие. Завтра спокойно идите к Калиниченко, рассказывайте все, как было, без выдумок. Тем более убийц уже нашли.
– И кто они? – спросил я, и так зная ответ.
Генерал поморщился, поскреб себя по щеке.
– Сотрудники линейного отделения милиции на станции метро «Ждановская». Грязная история, которая, – Цинев тяжело вздохнул, – будет иметь большие последствия…
– Какие? – полюбопытствовал я.
– Будут сложности, – генерал проигнорировал вопрос, – вот телефон моей приемной. – Цинев опять почесался, оторвал листок перекидного календаря, написал там семь цифр.
Да что ж ты чешешься весь? Я присмотрелся к нему. Ага, и глаза слегка желтоватые.
– Извините, товарищ генерал. Если позволите… Я же медик… Желтуха давно у вас?
– Какая желтуха?
Цинев отбросил ручку, уставился на меня.
– Глаза, кожа… Не замечали? Позвольте, я поближе посмотрю.
Он кивнул, и я начал заглядывать ему в зев, оттягивать веко и заставил показать ладони. Ну да, кожа зеленоватая, склеры иктеричные, явно билирубин уже не шестьдесят даже, а за сотню.
– Зуд давно?
– Дня три, наверное, ночью спать не могу, уже таблетку пил сегодня.
– Моча темная?
– Пожалуй, да, – чуть подумав, кивнул он.
– И стул светлый, почти белый?
На этот раз он даже не задумывался. Видать, обратил внимание, но значения не придавал. На творожок списал, наверное.
– У вас камней в желчном пузыре не бывало раньше?
– Не-е-ет, – протянул генерал. Все барство с него слетело враз. Боятся мужики болеть, а если скажут, что резать придется – вдвойне. – Медосмотр проходили, весной, да. Ничего не было. Хотя кто там чего может понять… – махнул он рукой.
– Разрешите, посмотрю, – кивнул я на живот.
Он снял мундир, рубашку, стянул майку. Одни только штаны с лампасами выдавали теперь в нем начальника. «Как в бане», – подумал я.
Печень плотная, торчала пальца на три из-под края реберной дуги. Мне даже показалось, что я пузырь нащупал, хотя бред, конечно. Но пузырные симптомы все на месте, хоть студентов учи.
– Камень в желчном пузыре, – огласил я вердикт. – Закупорил проток, желчь копится в пузыре и печени. Может привести к печальным последствиям, – включил я стандартную страшилку. Таким людям нельзя признаваться, что может рассосаться, они за эту ниточку непременно уцепятся.
– Что делать? – спросил Цинев. Молодец, быстро в себя пришел, сразу собрался, готов решения принимать.
– В хирургию. Немедленно, – тут же ответил я. – Тянуть нельзя: не дай бог, пузырь лопнет – тогда все, это не лечится.
– Витя! – крикнул генерал. Глаза у возникшего на пороге помощника были квадратные: завел посетителя, а тут генерал полуголый… – Машину готовьте, в ЦКБ едем. Домой оттуда позвоню.
Цинев повозился, застегивая пуговицы, я стоял и ждал – неудобно все-таки, обходить пришлось бы. Пошел он к выходу, и я вслед за ним. Тут Цинев остановился, вернулся к столу. Вырвал еще один лист из календаря. Написал новые семь цифр.
– Держи, – подал он мне бумажку. – Будут проблемы, любые – звони. Тут домашний телефон. Должок за мной.

* * *

Сопровождающих я попросил доставить меня обратно на Старую площадь в МГК. Благо со всеми этими приключениями я начинал ощущать себя политиком – четко понимал, что о разговоре с Циневым надо доложить Гришину. Очевидно, что Виктор Васильевич сделал ставку на Андропова, раз обратился по моему вопросу сразу в КГБ. Приятно быть на стороне победителя, но проигрыш Щелокова – это еще не решенное дело. Министр через год попробует арестовать Андропова. В Москве даже случится перестрелка между людьми Щелокова и «альфой».
К главе горкома меня провели без вопросов, секретари мигом организовали кофе, Виктор Васильевич демократично усадил в кресле напротив.
– Помощь будет, но какая… – Я развел руками, рассказывая о нашей беседе. За исключением желтухи, само собой.
– Цинев курирует помимо всего прочего «девятку». Попрошу закрепить за тобой пару человек. Походят, поездят недельку. Ты, главное, не пугайся.
– Щелоков будет прикрывать своих милиционеров? – прямо спросил я.
– Цинев сказал? – всполошился Гришин.
– Нет. Сам догадался. Как их, кстати, нашли?
– Дураки между избиениями этого майора дважды вызывали на станцию бригаду медвытрезвителя. Они и опознали убитого по фотографии.
Гришин взял свою чашку с чаем, сыпанул туда две ложки «белой смерти» из сахарницы. Начал размешивать.
– Исчезнуть бы тебе на пару неделек… – Виктор Васильевич бросил ложку на стол. – Нет у меня уверенности, что будут люди из «девятки». Цинев конфликтует с другим замом Андропова – Цвигуном. Тот просто из вредности может завернуть твою охрану.
С паршивой овцы – а политика дело паршивое – хоть шерсти клок.
– У меня заканчивается сессия, – осторожно произнес я. – Хотел с девушкой съездить на Домбай.
– Это хорошая мысль! Очень правильная…
– Поможете с путевкой? Я слышал, там битком на каникулах…
– Сейчас организуем. – Гришин поднял трубку телефона, набрал чей-то номер. – Евгений Александрович, срочно сделай путевку на Домбай от горкома для Андрея Панова и… – «глава Москвы» посмотрел на меня вопросительно.
– Елизаветы Шишкиной. Пятый курс института Сеченова.
Гришин послушно повторил за мной в трубку.
– Это срочно. Да, завтра документы, включая билеты, должны быть в институте. Пусть профком все оплатит – я завизирую.
А «клок»-то может оказаться вполне жирным.
– Пусть в деканате лечфака оставят, – подсказал я.
– Давайте, работайте. – Гришин закончил разговор, допил чай. – Езжай, не тяни. Видишь, какой у нас тут террариум образовался…

Глава 6

У входа в дом стоял незнакомый фургон. И топтались трое крепких мужчин. Я напрягся. Неужели опять менты по мою душу? Так быстро? Затормозил, вгляделся. Не похоже что-то. Мужики в грязных рабочих халатах поверх полушубков, на фургоне написано «Мебель».
– Ты Панов? Из шестьдесят второй? – Один из мужиков заметил меня, затушил сигарету. – Ждем тебя тут уже целый час!
– Допустим, я.
– Тогда принимай.
Мне вручили кипу документов. Накладные на перевозку, чеки…
– Вы грузчики! – сообразил я. – Привезли мебель?
– Да. Куда заносить?
– На последний, девятый этаж.
Грузчики завздыхали.
– Грузовой лифт работает.
– Хозяин, добавить бы надо.
Ну вот, все по советской классике. Пролетариат в борьбе за справедливую оплату труда.
– Добавлю.
Стоило только пообещать – все завертелось. Мужики зашуршали вверх-вниз, и спустя полчаса комплекты были в квартире.
Сначала я перетащил кухонный гарнитур в кухню, а спальный – в спальню. Освободил от упаковки. И передо мной встал во всей красе вопрос о сборке. Благо скрупулезные немцы прислали все чертежи. Не «Икея», но не так уж и сложно. В спальне надо было собрать гарнитур «Мадонна» – кровать, шкаф с двумя отделениями, тумбочки. В состав кухонного гарнитура под названием «Хаскер» входили стулья, новомодный диван-уголок, стол, шкафы – настенные и напольные. А у меня, ко всему прочему, нет ни одной завалящей отвертки. Не говоря уж о дрели и дюбелях. Надо звонить Давиду! Кое за кем нехилый такой должок…

* * *

Сборку мебели мы отметили пивом. Давид помимо отверток привез с собой воблы и несколько банок «Гуса».
– Хороший пивас немцы варят. А у нас – одна моча.
Ашхацава ахнул, когда я смял пустую банку:
– Что ты делаешь?!
– А что?
– Я их хотел выставить красиво на кухне!
– Дава, это не дизайн, а дешевка какая-то. Показать девкам, какое пиво ты себе можешь позволить?
– Да что бы ты понимал! – Давид обиделся.
– Ладно, не дуйся. Обещаю угостить тебя немецким копченым пивом!
– Ты шутишь? Бывает копченое пиво? – Ашхацава мигом меня простил, открыл новую банку.
– В одном немецком городе случился большой пожар. Огонь практически не повредил солод, который хранился в амбаре. Но зерно приобрело характерный аромат дымка. Его потом использовали для варки пива. Ну и результат все немцы заценили…
– И где ты мог его пробовать? – Давид скептически на меня посмотрел. – За границей ты не был, фарца и «Березка» такое пиво к нам не завозит. Я бы знал.
И что отвечать?
– У Шишкиных.
– Да… Папаша Лизы из загранок не вылезает. С одной медицинской конференции на другую прыгает.
– И я скоро буду.
– Врешь!
Пришлось рассказывать Давиду о хеликобактер пилори, показывать статью в журнале.
– Везет тебе, Панов! И Шишкина тебе, и бактерия эта…
– Везет тому, кто сам везет. Запомни, Дава. Ладно, давай закругляться. Иначе завтра будем дышать на экзамене пивасом. Преподы такого не любят.

* * *

Как выяснилось, кроме запаха пива преподы не любят шибко умных студентов. Которые козыряют перед экзаменаторами своими знаниями.
Профессор Степанов с терапии сразу начал меня валить. Придирался по первому вопросу билета, по второму…
– Как вы поступите, если вам будет нужно, чтобы больной хорошо пропотел? – Уже все студенты с потока зло смотрели на экзаменатора, а он все не унимался. Я быстро посмотрел на часы. Полчаса мучает.
– Я дам ему салицилат натрия или ацетилсалициловую кислоту.
– А из народных средств?
– Горячий чай, малина, липовый цвет…
– Ну а если это не подействует?
– Я прибегну тогда к помощи летучих масел, эфира…
– А если этого будет недостаточно?
– Я попробую ртутные препараты.
– А если результата все-таки не будет?
Я скрипнул зубами. Да сколько же можно?!
– Я попробую применить сальсаперель, шафран.
– А если и этого будет недостаточно?
– Я пошлю больного экзаменоваться к вам!
В лектории воцарилось потрясенное молчание. Было слышно, как по стеклу бьется рано проснувшаяся муха. Сейчас мне Степанов ка‐а‐ак врежет! Отправит на переэкзаменовку. Или… Додумать я не успел: дверь зала резко открылась, внутрь забежала Верочка – новая секретарша декана.
– Панов! Вот ты где! Тебя срочно к телефону.
– Девушка! – Степанов вспылил. – Неужели вы не видите, что здесь идет экзамен?!
– Вижу. Но… Панову звонят из Генеральной прокуратуры СССР!
А вот и Калиниченко объявился. Потому что повестку мне так и не принесли, подвел ментов информатор. Я пожал плечами, посмотрел сначала на профессора, потом – на Верочку:
– Передайте, что я не могу. У меня экзамен. Перезвоню им через час… а может, и через два. Пусть оставят номер телефона.
Надо было видеть глаза секретарши. Да и Степанова тоже. Я опять оглянулся. Шишкина была белее мела. Что-то сигнализировала мне лицом, но я не понял, что именно.
– Ставлю вам… четыре! – Профессор вытащил из внутреннего кармана перьевую ручку, поставил автограф. – Есть огрехи в ответах.
Что ж… История, как я послал Степанова, а он мне поставил четверку, явно войдет в анналы Сеченки.

* * *

Следак-важняк сидел не где-нибудь, а в здании Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице. И попасть туда оказалось сложнее, чем к генералу КГБ на Лубянку. Во-первых, рядом не запаркуешься. Стоило Лизе подрулить к обочине, как выскочил милиционер, замахал руками. Пришлось проехать дальше.
– Я дождусь тебя дальше, встану у памятника Ленина. – Девушка попыталась меня поцеловать, но я увернулся.
– Вон мент пялится!
– Да он уже отвернулся!
– С меня два поцелуя вечером.
– Три! – Лиза присмотрелась ко мне. – Ты что-то холодный стал какой-то. Отстраненный. Из-за прокуратуры волнуешься? Там же ерунда, ты всего лишь свидетель.
– Из-за твоих новых ухажеров!
– Андрей! Это же Петька! Мы с ним с первого курса учимся. Ничего серьезного. Знаешь, сколько девок у нас на курсе по нему сохнет?
– Ах, Петька… Ну тогда это все меняет, конечно.
– Да ты ревнуешь! – Шишкина захихикала. – Как мило. Иди ко мне.
Лиза все-таки сорвала поцелуй.
– Сойдемся на полдюжине вечером. Компенсирую. Все, я пошел!
– Ни пуха!
Второй квест оказался посложнее – получить пропуск на проходной. Тут стояла очередь, женщина на выдаче работала, словно сонная муха. Народ волновался, ругался на тех, кто пытался пролезть мимо очереди.
Потом пришлось миновать два поста – один на входе, другой на этаже. И наконец вот я у заветного кабинета номер тринадцать. Счастливое число, чего уж там…
– Можно? – Я постучался и заглянул в дверь.
Бровастый, круглолицый Калиниченко быстро печатал на пишущей машинке. Каретка так и мелькала.
– Панов? Заходи, – махнул мне рукой следователь, кивнул в сторону стула. – Чай будешь?
Владимир Иванович, потянувшись, встал, налил чаю себе и мне. Подвинул поближе пиалу с сушками.
Сначала следак посмотрел мой паспорт, потом начал расспрашивать – биография, как оказался на месте преступления… Вставил лист в машинку, стремительно набил протокол допроса. Дал мне ознакомиться и подписать.
– Дело сложное, знаю, что у тебя был разговор с Циневым. – Калиниченко ловко хрустел сушками, попутно показывая мне пальцем, что кабинет «прослушивается». – Так что ситуацию ты и сам понимаешь. Возможно, придется поучаствовать в следственных действиях, не исключаю вызова в суд для дачи показаний. Ты не куришь?
Я посмотрел на подмигивающего следака, кивнул:
– Курю.
– Пойдем, посмолим.
Вышли мы не в курилку, а во внутренний дворик. Тут в снегу были протоптаны целые дорожки. Явно не мы первые нарезали «безопасные» круги в прокуратуре.
– Андрей, скажу тебя прямо: дело пытаются развалить. Прячут свидетелей, мутят с экспертизами. – Калиниченко закурил, закашлялся. – Тьфу, давно пора бросить. Все никак не получается.
– Попробуйте антиникотиновый пластырь. На Западе сейчас очень популярный способ. Размер пластыря можно уменьшать, постепенно сокращая дозу никотина до нуля.
– Да? Любопытно. Поспрашиваю на эту тему. А ты бойкий парень! Слышал, и Циневу помог с камнем.
– Как он?
– Уже прооперировали. Все хорошо прошло.
– Так что там насчет дела?
– Была встреча у Брежнева. – Следователь пытливо на меня посмотрел, вздохнул. – Андропов очень жестко говорил со Щелоковым, все были на взводе. Генеральный велел разобраться во всем Руденко. Непредвзято.
– А Руденко у нас…
– Надо бы знать такие вещи. Генеральный прокурор СССР. Роман Андреевич скинул дело мне, и мы уже тут уже много чего успели сделать.
– Слышал, поймали преступников.
– И даже получили признательные показания! – Калиниченко поднял палец вверх. – Но частичные. Линейные выгораживают свое начальство, им явно обещали УДО по линии ГУИНа, поддержку семьям.
– И как глубоко вы собираетесь копать? – поинтересовался я.
– Не будь дураком. Так глубоко, как прикажут. Руденко балансирует между Комитетом и МВД, но…
– …весы уже качнулись, – закончил я за следователя.
Мы уже сделали два круга, пошли на третий.
– Скажем так: жернова истории прокрутились, – покивал Калиниченко, – только непонятно, в какую сторону.
– И моя задача, чтобы они меня не перемололи…
Я всмотрелся в то, как резко затягивается «важняк». Неужели он сам боится? Поэтому так откровенен…
– Да и меня тоже, – вздохнул следователь. – А курить надо все-таки бросать.

* * *

Последняя неделя января выдалась на редкость удачной. Во-первых, со мной полностью расплатилась Бэлла. Перед самой эмиграцией дозвонилась до съемной квартиры, договорилась через Давида о встрече. Рубли в пачке были новенькими, хрустящими – ни одного порванного или разрисованного. Лицо женщины было, конечно, кислым, но я проигнорировал все эти мимические сигналы: бриллиант Бэлла продаст во много раз дороже, чем заплатила за него в Союзе. Еще и вспомнит меня с благодарностью.
Во-вторых, удалось договориться об отпуске с Лебензоном. На его лице также легко читались все эмоции («Можешь вообще не возвращаться»), но формальности были соблюдены. Мне даже без задержек выдали в кассе отпускные и, к моему удивлению, премию. Последнюю дали за выезд к необычному пациенту. Точнее, выезд сначала был самым обычным – гипертонический криз у женщины. Сделали кардиограмму, дабы исключить всякие нехорошие инфаркты с инсультами, померили давление. Томилина привычно дала ценные указания, я уколол магнезию в мышцу. Пока она заполняла карту вызова, я разговаривал с мужем – представительным мужчиной в импортном костюме. Хороший цэковский дом, видик, персидские ковры на стенах…
– Я по дипломатической части работаю, – рассказывал Антон Григорьевич. – Все в разъездах. А Машенька с Вадиком сидит, надрывается. Вот и прихватило ее. Спасибо, что приехали так быстро!
– А почему надрывается?
Несмотря на окружающий шик, в доме и правда чувствовалась какая затхлая, болезненная атмосфера.
– Сынок у нас с самого рождения болеет, – тяжело вздохнул муж. – И никто не может понять чем. И в ЦКБ уже были на консультациях, всех профессоров обошли… Была бы возможность за границу вывезти Вадика, но кто ж разрешит… Да и валюта нужна. В Европе все лечение за дойчмарки и франки.
– Пойдемте его посмотрим, – решился я.
Мать попыталась подорваться и идти с нами в детскую, но Томилина приказным тоном велела ей лежать и не вставать. Пошли втроем.
– Вот, опять рвота… – Антон Григорьевич засуетился, начал вытирать лежащего в кроватке сына.
– Уже и анализы все сдали, от врачей не вылезаем… И никто не говорит, чем Вадик болен.
– Я могу только дать раствор активированного угля и вызвать детскую бригаду. Нам запрещено самим госпитализировать, – развела руками Томилина, осматривая бледного пацана лет двух с кругами под глазами. Без очков было видно, что мальчик не добирает веса и у него какие-то проблемы с нервной системой – уж слишком странно он дергался в кроватке.
– На рак проверялись? – поинтересовался я. – Лейкоциты в норме?
– И на рак, и на диабет. У Ваденьки очень низкая глюкоза в крови. Никто не знает почему. Кормим мы его хорошо, калорийно…
Что-то забрезжило в голове, но я никак не мог понять, что именно. Изучил живот мальчика, рот. Посмотрел уши и даже заглянул в шортики. Яички опустились, тут все было в норме. Что-то гормональное? Или инфекция? Но на бактерии и вирусы парня уже сто раз проверили.
– Какие заболевания в семье?
– Да ничего особенного. – Отец вытащил из шкафа кипу документов. Тут были выписки из истории болезней, копии анализов, какие-то записи.
– С сердцем как? – Томилина достала фонендоскоп, принялась слушать грудь пацана.
– Ничего не нашли.
Лена вопросительно на меня посмотрела.
Я сделал ей знак отойти от кроватки, начал принюхиваться. Вот! Как только духи Томилиной развеялись, я почувствовал кислый запах браги.
– Проверьте на лейциноз.
– На что?
На меня в недоумении воззрился не только отец мальчика, но и Лена.
– Заболевание такое, наследственное. Нарушение обмена веществ, связанное с ферментной системой. Поэтому и ест плохо, вес не набирает. Грубо говоря, глюкоза не усваивается, отсюда все эти летаргии и внезапные засыпания. Рвота.
– А лечить как? – Антон Григорьевич заволновался.
– Никак, – я развел руками. – Если это лейциноз, то… – Тут я осекся. Что говорить? Парень умрет? Лейциноз и в будущем трудно поддается лечению, а уж сейчас… – Короче, врачи скажут, что делать… – Я начал быстро собирать чемоданчик, а уже в подъезде ко мне прицепилась Томилина:
– Точно не лечится? Может, на Западе…
– Все наследственное вообще трудно поддается терапии.
– Что же делать родителям?
– Лена, я тебе что? Врачебный консилиум?
– Ну скажи! Ты же все знаешь.
– Послушай меня внимательно! – Я взял Томилину за руку, посмотрел строго ей в глаза. – Ты продолжаешь эмоционально вписываться за пациентов. Это плохо кончится. Каждый умирающий ребенок будет убивать кусочек твоей души, пока ничего не останется. Ты выгоришь полностью и угодишь в психушку! С нервным срывом или еще с чем-нибудь. Запомни несколько правил.
– Давай свои правила… – Лена опустила глаза, вытащила руку из моей ладони.
– Первое. Мы тут часть большого медицинского конвейера. Важная, но все-таки часть. Не пытайся стать целым заводом – просто делай свою работу. Ребенком займутся генетики, специализированные педиатры. Тот же лейциноз бывает разных видов. Может, и подберут лечение. Я читал, что идут опыты с аминокислотами. Вроде бы есть подвижки.
– Какое второе правило? – Лицо Томилиной немного просветлело.
– Построй внутри себя непрошибаемую стену. Стальную. Смерть детей, стариков, пьяные беременные – ничто не должно тебя трогать.
Помнишь, как Тютчев писал?

…Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум…

– Не давай ничему оглушать свой волшебный внутренний мир! Защищай его.
Лена заулыбалась, даже слегка покраснела.
– Есть и третье правило?
– Конечно, как не быть. Секс.
– Прости, что?
– Негативные эмоции все равно попадают внутрь. Какую бы стену ты не выстроила. Их надо научится сжигать. Кто-то на подстанции пьет горькую, но это тупиковый путь. Кто-то фанат спорта – это уже лучше. Самое классное, поверь мне, – я прижал Лену к стене пустого подъезда, расстегнул пуговицы на пальто, – это яркий секс. Например, в необычных местах или позах…
Вслед за пуговками на пальто дошел до халата. Затем я запустил руку в и так слегка приоткрытую в декольте блузку. Лена смотрела на меня не отрываясь, ее зрачки расширились. Вдруг наверху хлопнула дверь. Томилина вздрогнула, убрала мою руку.
– Панов, ты маньяк, я тебя боюсь!
– Зато крыша не поедет, – пожал плечами я.
– Я-то с тобой точно чокнусь! – Лена застегнула пуговицы, лукаво на меня посмотрела. – Сегодня родители в ночную смену… Заглядывай.
– Давай ты ко мне – покажу новую кровать.
– Только покажешь? А как же знаменитый матрас?
– Он ушел в отставку. Дал дорогу молодой мебели.
Уже смеясь, мы вышли на улицу, принялись дурачиться, хватая падающие снежинки ртом.

* * *

– Андрей, познакомься. Это Антонина Васильевна Шевченко.
В институте питания кислый Морозов подвел ко мне ярко накрашенную женщину в мини-юбке. Кого-то она мне сильно напоминала… Точно! Ту бабу с Рублевки… Ларису Матвеевну. Чей сынок ножиком отправил меня сюда. Без ботокса и филлеров в лице, конечно, но что-то похожее. Женщина лет сорока в борьбе за увядшую красоту. Все напоказ, все, что можно, вывалено в декольте.
– Очень приятно, – поздоровался я и вопросительно посмотрел на Морозова.
– Антонина Васильевна будет переводить нашу статью на английский. Для зарубежных журналов. – Игорь Александрович возвел очи вверх, как бы намекая, от кого сия дама к нам пришла.
– Замечательно! – Я изобразил на лице энтузиазм. – Позвольте пару вопросов.
– Может, обойдемся без них? – Шевченко поморщилась, посмотрела на свои наманикюренные ноготки. – Просто выдайте мне последний вариант статьи.
– Что означает по-английски «Heart in your mouth»?
Антонина Васильевна наморщила лобик:
– Сердце во рту?
Морозов заулыбался: похоже, он знал перевод.
– Нет. Еще попытку?
– Э….
– Испугаться до смерти. А переведите мне «You stole my thunder».
Тут уже Шевченко посмотрела на меня конкретно так неприязненно.
– Ты украл мой гром?
– Нет, это означает «перехватить инициативу». Антонина Васильевна, вы точно переводчик? Я ведь могу дойти и до медицинской фразеологии…
В своей прошлой жизни приходилось подрабатывать в голодные годы переводами – нахватался.
Не отвечая, Шевченко резко развернулась, ушла из кабинета Морозова.
– Зря ты так с ней. – Игорь Александрович тяжело вздохнул. – Она от директора… Ну, и он поставил условие.
– Какое?
– Он и его… хм… протеже входят в делегацию.
– А уже планируется какая-то делегация?
– На прошлой неделе в Москву на конференцию по вирусологии приезжал Джонас Солк…
– Солк, Солк… – Я попытался вспомнить фамилию, но не смог.
– Изобретатель вакцины от полиомиелита, – деликатно напомнил мне Морозов.
– Да, да, – сообразил я. – Он отказался патентовать ее. Подарил всему человечеству.
– Так и есть. Нам передали приглашение на международный конгресс бактериологов в Вене.
– Когда?
А сердечко-то застучало. Это же отличная возможность застолбить открытие. Да и самому засветиться. Иностранные бактериологи, профильные журналисты… Надо обязательно ехать!
– Девятнадцатого марта.
– Успеваем. Статью я переведу сам и срочно отправлю ее в «Ланцет» через Чазова. Достаточно будет депонирования с препринтом, об этом можно будет уже объявить на конгрессе. Мол, статья принята к публикации, вот ее основные тезисы… Приоритет за нами, никто не прикопается.
И тут я сообразил. А ведь медицинскую общественность можно впечатлить не только открытием, но и формой подачи материалов. В стиле будущих презентаций. Диапроекторы повсеместно используются, можно сделать соответствующие слайды, красиво их оформить.
– Нужные качественные фотографии не только бактерии, но и всего нашего коллектива! Обязательно Афину Степановну!
– Ее-то зачем?
– Основную работу она сделала. Я бы вообще взял ее с собой в Вену вместо этой протеже Шатерникова.
– Андрей! – Морозов замахал руками. – Ты хочешь поссорить меня с директором?
– И нужно скорее приступить к клиническим испытаниям в ЦКБ! – Я проигнорировал испуг Игоря Александровича. – Поговорю с Чазовым.

Глава 7

Легко сказать – поговорю с Чазовым. Такие люди постоянно в движении, поди поймай их… Да и сидел академик не в Кунцево, а на Грановского. Вертушки с гербом СССР у меня тоже не наблюдалось – помог Шишкин. Его я выцепил в ЦКБ, сразу после операции. Хирург мрачно мылся, вновь и вновь намыливая руки. При этом его взгляд был направлен в пустоту. Что-то явно случилось.
– Не помешал? – поинтересовался я, заглядывая в помывочную.
– Панов? Ты сюда как попал? – Хирург вытер руки, выкинул заляпанный кровью халат в большой бак, бросил туда и пропотевшую шапочку с маской. – Пойдем ко мне в кабинет, там поговорим.
Мы прошли по коридору, и Шишкин открыл дверь, пропустив меня вперед. Подошел к шкафчику, покопавшись, нашел там фляжку, глотнул. Протянул мне.
– Хороший коньяк, армянский. Будешь?
– Что-то случилось? – Я покачал головой в ответ на предложение.
– Пациент умер на столе. Сейчас начнется! Комиссии, бумаги…
– Кто-то важный?
– Отец одного союзного министра. – Шишкин тяжело вздохнул, сел на лавку, откинулся к стене. – Семьдесят четыре года. Оперировали аорту… Бляшка оторвалась от сосуда и со сгустком крови уехала в голову. В ствол, скорее всего. Полчаса реанимировали, но все без толку…
– И что же теперь?
– Будем отписываться. Сам знаешь наш принцип: больше бумаги – чище задница. Нет, когда же это кончится? – Хирург взмахнул фляжкой. – Сначала бухают как не в себя, жрут жирное – за брюхом ног не видно. Курят по две пачки в день. А потом прибегают: «Доктор, сердце болит, мочи нет, спасайте!»
Шишкину явно надо было выговориться, поэтому я сел рядом и приготовился слушать. Но хирург оборвал сам себя, посмотрел на меня:
– Ты-то хоть с хорошими новостями?
– Да, гастрит вылечил, есть финальные фотографии стенок желудка. Начал переводить нашу статью на английский. Пора напомнить Чазову, он обещал содействие.
– На конференцию тебе надо ехать. Желательно международную. Ну да кто студенту загранпаспорт выдаст? – Шишкин глотнул коньяка. – И на выездной комиссии никто за тебя не подпишется. Семьи нет, ничего нет. Гол как сокол.
Хотел сказать «тестюшке» про квартиру и зарубежную мебель, да промолчал. Как говорится, речь – серебро, молчание – золото.
– Так есть уже приглашение, Игорь Александрович говорил. На март.
– Что же, это другое дело. На месте обкатать бы не помешало. У нас в ЦКБ проводятся в конце зимы междисциплинарные конференции, можешь заявиться с докладом. – Шишкин завернул фляжку, убрал ее в шкафчик. – А еще лучше на пару с Морозовым. Ты первую часть, вводную. Он – вторую. Перевод статьи приноси, обязательно негативы пленок. С Чазовым поговорю, отправим ваши материалы… Куда собираетесь?
– В «Ланцет».
– Англичане? – Шишкин сморщился. – Впрочем, с американцами у нас сейчас дела не лучше. Олимпиаду нам изгадили, санкциями пугают… Ладно, медицинского сообщества это пока не касается, успеем опубликоваться. Неси статью.

* * *

– Пляши!
Сразу после последнего экзамена Шишкина потрясла перед моим лицом двумя серыми картонками с печатями.
– Письма из Нобелевского комитета?
– Дурак! – Лиза надула пухлые губки. – Это пропуск в двухсотую секцию ГУМа!
– Не в трехсотую?
– А что, есть трехсотая? – Подруга открыла ротик.
– Конечно. В двухсотой отоваривается партноменклатура, а в трехсотой – лично Брежнев с семьей.
– Врешь!
– Вру, – кивнул я. – Лиза, откуда у тебя пропуска?
– Отец достал. Сказал, что мы можем там купить горные лыжи, костюмы, даже, говорят, какие-то шлемы! – Шишкина достала бумажку из сумочки, прочитала: – «Белл СР1». Американские. Мама сказала, что без шлема не отпустит меня на Домбай.
– Ну раз мама сказала… Тогда, конечно, поехали.
Мы быстро загрузились в Лизин ВАЗ. Сначала заехали ко мне на квартиру, взяли деньги. Пришлось показывать Шишкиной обстановку, водить по комнатам.
– Это все твое?!
– Мое. Вот, уже и прописался. – Я показал девушке паспорт.
– Не может быть!
– Кооперативная, ректор помог купить.
– Ректор? А деньги откуда?
– Мама помогла. Что-то сам скопил. Первый взнос не так уж велик – чуть больше тысячи рублей.
Шишкина выпала в осадок. Трогала полки, сходила, изучила сантехнику в ванной и туалете. Советское качество ее разочаровало и привело в чувство.
– Надо сюда маму привезти!
– Не надо!
– Почему?
– Мне свадьбу не на что играть, – засмеялся я. – Все в квартиру вложил.
– Это ты так мне делаешь предложение? – Лиза покраснела, лукаво посмотрела на меня.
– Это я так тебе намекаю, что не надо сюда маму. Я бы хотел тут все закончить. Обставить кабинет, повесить шторы…
– Я тебе выберу и куплю шторы. Поехали скорей в ГУМ. Ой! А-а-а-а! – Шишкина увидела вылезшего из коробки кошака, схватила его, прижала к груди. – Боже, какой милый! Как зовут?
– Кузя.
– Какое чудо! Я уже его люблю!
– Лиза, – я посмотрел на часы, – и правда, поехали уже. Нам пора.
Оторвать девушку от животного удалось только через полчаса. Сначала мы его кормили, потом причесывали. Затем играли. Детский сад, штаны на лямках.
Выехали только в обед. И сразу:
– Андрей! – Лиза обеспокоенно обернулась. – За нами постоянно едет эта серая «Волга».
Я тоже глянул назад. Да, знакомые ребята. Уже второй день меня пасли «бурильщики». Причем аккуратно – из дома в институт или на подстанцию. Потом – обратно. Ночью не дежурили – под окнами никто не маячил.
– Моя охрана, – отмахнулся я. – Это временно. Не обращай внимания.
– У тебя есть охрана?! – Лиза чуть не ударила по тормозам.
– Смотри на дорогу! Видишь, какая каша на асфальте…
– Смотрю. Но откуда?
– Следователь выделил. Я теперь особо важный свидетель.
– Ты?
– Я. Тот убитый… Он, короче, оказался майором КГБ. Вот такие дела.
Дальше я всю дорогу пытался отвечать на тысячу вопросов Шишкиной. Под конец уже даже хотел выпрыгнуть из машины – черт с ними, с лыжами. Хорошо, что сообразил переключить девушку на отца.
– Как там папа? Отписался по той операции?
Конец злоключений Шишкина-старшего я уже выслушивал в ГУМе. Мы встали в Ветошном переулке, завернули за угол ГУМа. Вход в 200-ю секцию находился прямо на Красной площади, напротив Мавзолея с мумией вождя. Было даже забавно, что каждый день Ильич взирал из своего саркофага на вопиющую дискриминацию рабочих и крестьян. Пролетарии и не подозревали, что в главном магазине страны есть тайная райская комната всеобщего изобилия, в которой уже построили коммунизм для избранных.
Специальный милиционер на входе проверил наши пропуска, сверился с паспортами. И мы вошли в Эльдорадо! Стеллажи с иностранными костюмами и платьями, витрины с зарубежной техникой, ювелирка… Чего тут только не было.
Все горнолыжное, разумеется, тоже присутствовало. Сначала примерили ботинки Alpina. Потом уже под них выбрали крепления и лыжи с палками. Немецкой фирмы K2. Минус четыреста рублей. Американских шлемов не было – были шведские. Взяли две штуки. А еще швейцарские горнолыжные брюки и куртки. Уже минус тысяча. Деньги Бэллы стремительно таяли, а глаза Шишкиной все больше и больше разгорались. Она была в 200-й секции первый раз, и ассортимент ее поразил.
– Горнолыжные маски нужны?
– Разумеется.
– А как насчет перчаток?
– И их возьмем.
Я вовремя успел притормозить Лизин шопоголизм:
– Душа моя, деньги кончаются!
– Но на шторы-то хватит?
Я прошелся по магазину, посмотрел цены. Да… Тут точно коммунизм для отдельно взятой страны. Джинсы «Левайс», которые у фарцы стоили 300 рублей, здесь продавались за 60! Ондатровые шапки – по 40 рублей, в то время как их цена на черном рынке была все 250. Чего уж удивляться, что никто, вот вообще никто не вышел в 91-м за ГКЧП.
Что мне нужно, так это телек. Я приценился к «Филипсам». Триста рублей. Видик – еще 400! Вытащив тайком изрядно похудевшую пачку, я пересчитал купюры. Оставалось восемьсот рублей. А мне еще хотелось приобрести себе костюм – в секции были и «Андерсоны», и «Бриони».
– А я вас знаю? Знакомое лицо! – раздался сзади хриплый женский голос.
Я обернулся и обомлел. Позади меня с блестящей крокодиловой сумкой в руках стояла… Брежнева! Перепутать невозможно: круглое отекшее лицо, густые отцовские брови. На голове – какая-то сложная высокая прическа.
– Ты же в Большом солист? Фадеечев? Имя забыла.
– Нет, я солист на седьмой подстанции скорой помощи. Арии инфарктникам, либретто для инсультников…
– Так ты врач?
– Фельдшер.
– И как простой фельдшер оказался в двухсотой секции?
– Сами должны понимать… – Я наклонился к Брежневой, ощутил запах ее парижских духов. – Спас жизнь члену Политбюро.
– Ты? Врешь поди. Но красиво. Да и сам красавчик.
Я оглянулся. Лиза бродила в секции текстиля, а к нам направлялась дородная женщина, вся увешанная бижутерией.
– Галина Леонидовна, что же не предупредили… Я бы велела привезти тот костюм от «Диора», что вам понравился прошлый раз.
– Подожди, Наташа, – отмахнулась Брежнева. – Как тебя зовут?
– Андрей Панов.
– Вот что, Панов… – Галина Леонидовна задумалась. – Если ты и правда работаешь на скорой, дай-ка мне свой телефон. Будет для тебя работка.
– А вы, простите, кто? – Я сделал наивные глаза.
– Ты что, не узнаешь Галину Леонидовну? – К моему уху склонилась продавщица.
– Наташа, иди погуляй пока! – Брежнева в приказном тоне отправила прочь женщину, взяла меня под руку. – Бывают… совсем не часто, но иногда… такие ситуации, когда нужно помочь человеку, а к официальным врачам обращаться нельзя. Улавливаешь?
– Я наркотики вытаскивать вам с подстанции не буду. За такое мигом срок дадут.
– Ни боже мой! – замахала сумочкой Галина Леонидовна. – Просто бывает, что моим друзьям или знакомым становится плохо.
– Пусть звонят «ноль три».
– Нельзя! В том-то и дело. Ну вот был у нас случай: один замминистра перебрал на вечеринке, уединился с дамой… ну, которая ему не жена. Улавливаешь?
– Допустим.
– Стало ему плохо, позвонили «ноль три». Приехали врачи из ЦКБ, а они, кстати, обязаны обо всем докладывать Чазову… Растрепали в итоге всем про любовницу. Даже до папы дошло. Скандал!
Это она не про братика своего часом? Кажется, Юра Брежнев как раз работает замом министра внешней торговли.
– А уж я для тебя, – Брежнева вытащила из сумки несколько сторублевок, не считая засунула мне в карман пиджака, – не поскуплюсь.
– Вы готовы вот так первому встречному… – Дальше я затруднился сформулировать. Ситуация была странная.
– Андрюша, в двухсотой секции случайных людей не бывает. – Галина Леонидовна выдала улыбку умудренной жизнью женщины. – Да и узнала я тебя. В газете фотографию видела. Это же ты спасал тех людей в Москва-реке?
Я кивнул.
– Диктуй номер.
– У меня дома телефон еще не поставили, – решился я. Иметь в друзьях Брежневу во время бойни между Андроповым и Щелоковым – это дорогого стоит. Авось пригодится. – Запишите номер друга. Его зовут Давид, он меня, если надо, разыщет.
Придется абхазскому князю поработать на меня диспетчером.

* * *

– А ты говорил, денег нет!
Шишкина ткнула в грудь ноготком, скинула горностаевую шубку мне на руки. Я положил одежду на коробки с телевизором и видеомагнитофоном, занес упаковки со шторами, сумки с одеждой и обувью. Все горнолыжное мы оставили в машине Лизы – в дом я перетаскал технику и шмотки. Кроме видеодвойки я купил на брежневские деньги новомодную микроволновку «Шарп», а также телефон с радиотрубкой и автоответчиком фирмы «Нокиа». Последний так и вовсе первый день как появился в 200-й секции, и никто не знал, как он работает.
– Андрюш, я у тебя останусь на ночь? – Шишкина уже успела схватить Кузю и мучила его ударной порцией поглаживаний.
– Не получится. У меня ночная смена сегодня.
В голове зазвучал тревожный колокол.
– Ты разве еще не в отпуске?
– Последняя смена.
– Давай я тебя дождусь!
Меня спас звонок в дверь. Я рывком ее распахнул, там стоял Давид. Парень держал в руке бутылку «Арарата».
– Дорогой! – Ашхацава полез обниматься. – Я твой должник!
– Сдал сессию?
– Да! Отстрелялся. Держи подарок!
Бутылка перекочевала мне в руку. Давид увидел Лизу. Смутился.
– Я помешал?
Ашхацава поздоровался с Шишкиной, наклонился над коробками с аппаратурой.
– Не помешал, заходи. Только приехали с шопинга…
– Откуда?
– С похода по магазину.
– И где же такой магазин, где можно купить видеодвойку «Филипс»? – Давид схватил коробку, начал вчитываться в надписи. – Пан, это же ядерный дефицит! Таких двоек – сто штук на всю Москву.
– Это ты еще радиотелефон не видел…
Все, пропал вечер. Давида теперь трактором не выдернешь из квартиры. Парень мигом распотрошил коробки. Сначала собрал видеодвойку, потом настроил телевизор, подключил штекеры видика.
– Кассета нужна. Проверить.
– Нужна, – согласился я. – Есть идеи?
– Сейчас сбегаю, позвоню друзьям. Принесут.
Поймать Давида я смог только на лестничной площадке:
– Никаких друзей тут! Сам возьмешь, сам вернешь. Ясно? И вот что еще…
Рассказал другу про Брежневу. Без имен, но с намеком на финансовый доход. Выдал сто рублей из денег Галины, чем безмерно обрадовал Ашхацаву.
– Дорогой, да за такие деньги я и сам к ним съезжу! Что там? Промыть желудок?
– Давай без самодеятельности. У тебя практики мало, а я знаешь, как натаскался в скорой?
– Ну пожалуйста! Я ради такого и приехал в Москву!
– А я думал, учиться, работать доктором, жизни спасать…
Давид опустил глаза, тяжело вздохнул:
– Старшаки рассказывали об интернатуре. Круглое носи, квадратное катай. Одно бесконечное рабство у докторов. Не хочу в больничку!
– Ты думаешь, промоешь желудок новому Высоцкому – заедешь жить в Кремль?
– Да ты не понимаешь… У меня дядя! Профессор, доктор наук, собирает по осени мандарины! И продает их заготовителям по 65 копеек за килограмм! А знаешь, сколько они стоят в Москве?
– Полтора рубля. – Я взял Ашхацаву за ворот дубленки. – Дава, ты когда фарцой-то стал?
– Отпусти!
– Не отпущу. На тебе дубленка, которая стоит больше двухсот рублей. Тебе родаки на квартиру съемную в Москве засылают. Не в Сухуми! И ты еще тут выделываешься?! Мандарины у абхазов дешево скупают? А сколько Союз в Грузию вложил? Все эти пансионаты, железные дороги, аэропорты… Ты эти деньги посчитал?
Давид покраснел, зло посмотрел на меня.
– Ты не путай нас с грузинами!
– Я-то не путаю, но и ты тоже не борзей…
Я отпустил Ашхацаву, даже поправил его воротник. Он отпихнул меня, нажал кнопку лифта.
– Гад ты.
– Я гад. А ты бери «Челюсти». И «Греческую смоковницу» на сладкое.
Давид мигом переключился на кино. Начал расспрашивать меня про голливудские фильмы, но тут пришел лифт.
– Все, беги, а то останемся без кина.
Давид убежал за кассетой, а я вернулся в квартиру. Там меня уже ждала Лиза с надутыми губками:
– Я думала, мы этот вечер проведем вместе…
– А мы и проведем!

* * *

– Как же надоел этот снег! Валит и валит.
Томилина с трудом, проваливаясь в натоптанной в сугробе дорожке, дошла до рафика. Взяла у меня укладку, поставила ее в салон.
– А ты лучше думай, что это не снег, а пушистый дождь.
Пока Лена смеялась над немудреной шуткой, я думал вовсе не о снеге. А о половине пятого курса Сеченки, что завалилась ко мне в гости без приглашения. Давид позвонил Серафиме, позвал ее смотреть «Эммануэль» – «Смоковницу» достать не удалось, – девушка мигом растрезвонила однокурсникам. И народ потянулся.
– О, Пан, с новосельем!
– Привет, мы на минутку, Дава сказал, у вас эротику показывают…
И ведь не выставишь прочь – не поймут. Тут же и довольная Лиза мигом услала Ашхацаву к такстистам за спиртным, даже сумела сделать какие-то простенькие коктейли.
«Челюсти» народ смотрел в полном молчании, вздрагивая и переглядываясь. В Союзе фильмов ужасов не снимали, так что для многих это был натуральный шок. А когда Давид поставил «Эммануэль», мне уже пора было идти на смену. Идти и думать, во что превратят хату однокурсники и настучат ли соседи ментам. Классная перспектива, правда? Особенно если учесть обыкновение милиции вырубать свет в доме, чтобы кассету с эротикой нельзя было вытащить из видика. Двадцать вторая статья УК СССР. Изготовление и распространение порнографии. Три года за решеткой. И поди объясни народным заседателям, что «Эммануэль» – это эротика, а не порнография. Не поймут.
– Что ты такой нервный сегодня? – Томилина залезла в машину, обернулась ко мне.
– Да вон погода какая плохая. Низкое давление, сейчас к бабке не ходи – сердечники всякие попрут.
– Сам уже учил меня не нервничать насчет пациентов. Думай о хорошем. У тебя же завтра отпуск начинается. Может, сходим куда-нибудь? В театр, на вернисажи… В «Манеже» открылась художественная выставка.
И что отвечать Томилиной? Мол, Шишкина устроит мне обещанную персональную выставку французского нижнего белья на горнолыжной базе в Домбае?
– Лен, мне бы домой смотаться, дела всякие поделать.
– Ах, раз так… – Подруга обиделась, надула губки.
Пришел первый вызов, причем срочный. Харченко врубил люстру, вжал педаль газа в пол. Рафик крутило и мотало на заснеженной улице, да так, что Лена испугалась, попросила ехать осторожнее. И зря. Водитель опять начал «петросянить»:
– Слушайте анекдот новый. Случилось ДТП. Столкнулись на перекрестке легковушка и грузовик…
– Миша! Заткнись, ради бога… – Я попытался прекратить этот поток сортирного юмора. – Без тебя тошно.
– Ты дослушай! Гаишник спрашивает у водителя легковой: «О чем вы думали, когда ехали на желтый свет светофора?» – «Думал, что проскочу». У водилы грузовика: «А вы о чем думали, когда ехали на желтый?» – «А хрен он проскочит».
В этот момент Харченко выкрутил руль и на красный свет светофора выскочил на перпендикулярную улицу. Мы увидели фары самосвала и дружно с Леной заорали:
– Тормози!

Глава 8

Хорошие поезда в Советском Союзе были, качество на высоте. Как сделали купейный вагон во времена постройки Магнитки, так до сих пор и ездит. А может, от проклятого царизма еще остался. Древний, короче, транспорт достался нам. Наверное, из музея уже много раз справлялись. Но мы не жалуемся – из окна не дует, и то слава богу. Чай в стаканах, потихонечку дребезжащих в ностальгических подстаканниках, рафинад по два кусочка в упаковочке. Пачка «Юбилейного» печеньица, которую Лиза успела ополовинить в одно лицо, пока я ходил договариваться о заварке без соды. Красота, да и только. Это если на меня смотреть в профиль, чтобы левую сторону лица не замечать. А то там во всю щеку заживающая ссадина и начавший потихонечку бледнеть синяк. Памятный знак, что ни говори. Еще на плече есть. И на бедре. Но это под одеждой, там не видно. Спать, правда, пока предпочитаю на неповрежденном боку.
Сам удар у меня в памяти сохранился не очень хорошо. Помню только наш дружный совместный вопль «Тормози!» – и вот я лежу, придавленный всяким медицинским имуществом, а вокруг все какое-то весьма странное. Секунд через несколько только до меня дошло: странность в том, что рафик лежит на боку, дверцей вниз. Наверное, ручка как раз упирается мне в тыл. Где-то в кабине постанывала Лена и глухо матерился Миша. Освободившись от мешающего движению инвентаря, я попробовал пошевелить конечностями. Вроде получалось. Значит, крупных переломов нет. Пока барахтался, кто-то снаружи со скрипом приоткрыл водительскую дверцу.
– Живые есть? – с надеждой в голосе спросил какой-то мужик.
– Все живы, – ответил я.
Хуже всех было Мише. Харченко увезли в больницу с открытым переломом левой голени и сломанными ребрами. Лену тоже отправили в травмпункт с вывихом правого плеча. Ну и один я отделался ушибами мягких тканей. Я нашим даже помощь оказать не успел: пока выбирался, пока собирающиеся на месте аварии водилы совместно с гаишниками открывали двери и вытаскивали кого как, к нам приехали коллеги, которые и укололи, и перевязали, и шины наложили. Так что в травмпункт я попал, уже когда Томилину выпустили на волю с вправленным на место плечом и повязкой Дезо.
В любом случае все кончилось. Я попивал чаек, заедая печеньками, напротив сидела Лиза, а впереди нас ждал, надеюсь, хороший отдых в горах. В купе был еще один попутчик, судя по всему, командировочный, но он скрылся очень быстро, сразу после проверки билетов. О его существовании напоминал только отдающий овчиной армейский полушубок, небрежно брошенный на верхнюю полку.
Стоило соседу исчезнуть, как Лиза принялась компостировать мне мозг. Достала самую маленькую ложку, открыла мою черепную коробку:
– Андрей, я тут говорила с мамой…
В этом месте я мигом насторожился:
– И?
– Мы считаем, что тебе надо уйти из скорой! Ну подумай сам… – Увидев мою кислую морду лица Лиза заторопилась: – Что тебя там ждет? Еще одна авария? Инфекцию какую-нибудь подхватишь? А ведь ты и меня можешь заразить!
– Так и ты меня можешь. Мне напомнить, на кого мы учимся?
– У меня риск минимален! Я вообще к отцу распределюсь после вуза. И ты бы мог! Будешь сидеть в ЦКБ, заниматься этой своей дурацкой бактерией.
– Вот в чем твоя проблема, душа моя! Все, чем я занимаюсь, ты считаешь дурацким… А еще твоя мама бензина в этот костер подливает!
– Не трогай маму!
– Да она сама лезет в мою жизнь…
Короче, поругались. Пришлось срочно запирать дверь, лезть под одеяло к Лизе мириться. Девушка сначала стеснялась, а потом вошла во вкус возвратно-поступательных движений в такт покачиваниям вагона, даже тихо застонала в финале.

* * *

Что плохо в поезде, так это сам факт того, что все доступные действия по убийству времени кончаются очень быстро. А досуга того у нас – до фига и больше. Даже в XXI веке скорый тарахтит по рельсам до Кисловодска почти сутки. И это скорый! А сейчас, в это неторопливое время, суток этих полторы штуки. Запасливая Лиза взяла с собой художественную литературу в виде второго тома Стивенсона и первого тома Конан Дойля. Мы быстро поделились. Мне достался «Остров сокровищ» в синей обложке, а Шишкина завладела рассказами про Шерлока в черном переплете.
Я лег и открыл книгу, но приключения наивного Джима что-то не шли, а вместо них почему-то в голову лезла та самая нехорошая, как мне казалось, вечеринка, которая у меня вместо новоселья получилась. Чует мое сердце, добром это не кончится. Как там говорил Мюллер: «Что знают двое – знает и свинья». А было там чуть поболе парочки. Девять человек, не считая хозяина и котейки. И когда я всех выпроваживал в первом часу, бдительная дамочка откровенно наблюдала за этим, приоткрыв дверь – глазка ей не хватило, наверное. А сколько еще втихаря пялились? Надо бы познакомиться с соседями, когда вернусь. И с гулянками завязывать. Кроме головной боли и внеплановой уборки ничего хорошего. Приятно было, конечно, лицезреть спящую Лизу в обнимку с Кузькой, но я бы предпочел, чтобы она проснулась и помогла с уборкой.
Так и не начав читать, я незаметно для себя уснул. Накопилась всякая зараза. Вот и с гулянкой этой… Ну зачем было устраивать? Хвост распушить перед однокурсниками? Так они для меня никто. Точно, студент прорвался на свободу. Удобно это, конечно: чуть накосячил – списывай на неведомо где находящегося студента, мол, его вина. А как чего хорошего – так чисто моя заслуга.
Скучная была поездка, и вспомнить нечего. Самые крупные приключения – поход в вагон-ресторан и храпящий командировочный, который приполз на бровях поздно ночью, так что утром его еле растолкали, чтобы высадить из вагона на его станции. Чуть полушубок не забыл, выбрасывали ему на ходу уже. Я подумал еще, что надо было взять статью, поработать над переводом, но потом отогнал эту мысль подальше. Нечего мешать отдых с работой.
А в Кисловодске нас ждал натуральный трансфер. А что? Дамочка с мегафоном стояла на платформе и зычно призывала всех, имеющих путевки в Домбай, подходить к автобусу. В ЛиАЗ нас набилось под завязку, особенно с учетом увесистых баулов и лыж. Хотя пустили далеко не всех – у зазывалы имелся список, с которым она постоянно сверялась, и некоторых любителей халявы вежливо послали искать другой транспорт. Скорее всего, это были дикари.
Только в Домбае, через три часа гонки по местным дорогам, до меня дошло, насколько крутой отдых у нас получается. Я не подумал даже, что кроется за скромными буквами «УД», которые аккуратно были вписаны в путевки. А оказалось, что едем мы, в отличие от других, на дачу управделами ЦК. Она и в мое время никуда не пропала, а превратилась в гостиницу «Чинара», которую можно увидеть только со спутникового снимка на гуглокартах. Чужие здесь не ходят. И сейчас точно так же. Впрочем, после проверки паспортов и путевок мы тут же стали своими, и нас проводили к ресепшен, сказав, что о вещах беспокоиться не стоит – их доставят в номера и без нас.
Поселили нас в отдельные комнаты. А как же, тут вам не там. Состоите в законном браке? Есть на то штамп в паспорте? Нету? Иди, мечтай дальше. Тем более в таком месте. Понятное дело, здесь самая последняя чистильщица овощей в столовке докладывает куда надо, но кто же мешает нам зайти друг к другу в гости? Насчет всяких подарков персоналу нас предупредили особо – запрет. Разве что при выезде можно написать благодарность, и отличившегося сотрудника поощрят. А так – полный пансион. Трехразовое питание с выбором блюд и кефир на сон грядущий. Советский олинклюзив, только без спиртного. Впрочем, это я не дослушал. Выпить можно в баре, вечером.
Мы успели еще узнать про инструктора, обучение, микроавтобус до канатки и прочие менее доступные простым смертным радости. По крайней мере, таскать на себе от подножья уголь с керосином, как это делали отдыхающие в алибекской хижине, не придется. Хотя, возможно, там и веселее. Визбор про нее пел, а не про нашу дачу.

Лучами солнечными выжжены,
Веселые и беззаботные,
Мы жили десять дней на хижине,
Под Алибекским ледником.

Но все завтра, сегодня хотелось только помыться и спать. Даже кефир на ночь пить не захотел.

* * *

Утром меня разбудил стук в дверь. Вроде как и осторожненько, но настойчиво. Что-то типа «вставайте, вы сюда не спать приехали». А надо было получше вчера про распорядок слушать. Я-то грешным делом думал, что утренняя зарядка – это комплекс отжиманий под одеялом и попытки оторвать голову от подушки. Как бы не так! Настоящий физкультурник в синей олимпийке на молнии и даже со свистком на шее всех построил и всерьез следил за выполнением упражнений. Мы с Лизой были самыми молодыми среди примерно трех десятков постояльцев. Остальные ближе к сорока, наверное. Хотя несколько человек и вовсе за шестьдесят.
После легонькой разминочки – утренний туалет, завтрак, и на склон! Можно было и пешком прогуляться, ноги не отсохли бы, но сказано – в автобус, значит, садись и едь. По дороге нам с гордостью показали котлован, где построят самую необычную гостиницу, которая будет вращаться. Прямо как ресторан на Останкинской башне. Как же, помню, построят. Правда, есть нюанс. Ни один человек в гостиницу так никогда и не заселится, и вращаться там будет нечто другое. Метафорически, конечно.
Канатка здесь – смерть фашистам натуральная. Никаких тебе удобных вагончиков и прочих изысков. Сел, собачьей цепью пристегнулся – и вперед. За соседа еще можно подержаться. А лучше – за лыжи, чтобы не улетели.
Поднялись на первый уровень, и нас с Лизой тут же определили к инструктору, который занимался сугубо самыми начинающими из всех возможных. Говорят, что в сезон, когда народу полно, здесь инструктором может стать почти любой. Лишь бы умел играть на гитаре, петь Высоцкого хриплым голосом, пить водку и ухаживать за женщинами. Но этот был не из таких.
Лет тридцати с хвостиком, назвался Игорем, явный уроженец Кавказа. Он совершенно без эмоций посмотрел на наше выпендрежное снаряжение, помог облачиться и предложил прокатиться по ровному пологому склону. С такого и пьяный с закрытыми глазами спустится без проблем. Я даже попытался заложить вираж в конце, впрочем, не очень успешно. А Шишкина и вовсе завалилась. В итоге инструктор нас определил в новичков, установил программу на неделю и наказал слушаться как родного папу.
За учебу Игорь взялся весьма ответственно. Через пару часов от нас уже клубами шел пар. По крайней мере, мне так казалось. И очень хотелось лечь. На старые ушибы легли новые. А ведь мы даже толком и не катались еще!

* * *

Что-то начало получаться только дня через три. «Детский» испытательный склон мы уже преодолевали почти уверенно. И даже получали удовольствие от этого дела. А почему бы и нет, если ты не ешь снег по два кубометра в день и не ловишь уехавшую вниз по склону лыжу сто раз подряд? И даже Лиза начала улыбаться и перестала тайно жалеть, что сюда попала. А то ведь в первое время прямо крушение надежд случилось. Она, наверное, думала, что приедет, наденет красивую форму, сфотографируется с модными заграничными лыжами, а потом будет весело гульбасить на вечеринках. Ну и спускаться по снежным склонам пару раз в день, исключительно для поддержки репутации первой красотки и души компании. А когда в самом начале выяснилось, что умение кататься с лыжами не продается, вот тут настроение у Шишкиной и подпортилось.
Да и лыжного снаряжения покруче нашего здесь вокруг наблюдалось в достатке. Ибо сейчас сюда ломанулась самая разная публика – от артистов и академиков до простых студентов. А что, путевка – рублей двадцать, поезд – десятка, да на еду и прочие радости еще четвертак уйдет, если особо не шиковать. И ничего, что ютиться приходится по десять человек в комнате и стоять в очереди на подъемник по полчаса и больше. Зато красота какая вокруг! Горы, воздух… Прямо пакуй и увози с собой в Москву!
Но Лиза – девочка правильная, спортом занималась, так что училась быстро. Почти как я. Или даже быстрее. К концу недели Игорь объявил, что научил нас всему необходимому, а потому мы теперь вольны ломать руки, ноги и даже шеи по собственному желанию. Короче, устно выдал нам дипломы горнолыжников.
Все бы хорошо, но на общих трассах народу было, как на ялтинском пляже в разгар лета. Ни пройти, ни проехать. Сезон же, у студентов каникулы, все дела. Вот и приходится ждать, чтобы спуститься. И подняться – тоже. Потому что бугелей, которые тащат вверх по земле, маловато. На более сложных трассах народу меньше. Но и опыта там надо побольше.
У меня желания перейти на уровень повышенной сложности не возникало. Понятно же, что там мы действительно имеем шанс что-то сломать. Лыжу – в самом лучшем случае. Не для нас, короче, такие места. Приходилось терпеть. Чем мы и занимались в промежутках между спусками.
День на третий Шишкина показала мне на группу из пяти лыжников, которые дружно двинулись куда-то в сторону.
– Смотри, они и вчера куда-то уходили. Там точно есть какой-то секретный спуск, где они катаются. Давай за ними втихаря!
– Ты забыла, что Игорь говорил? Если тебя ловит спасатель катающимся мимо официальной трассы, заберет лыжу и внизу отдаст. Оно тебе надо?
– Андрюша, ты занудный, как дед старый, – надула губки Лиза. – Если эти туда ходят, значит, лыжи у них никто не отбирал. И мы сейчас потихонечку к ним присоединимся и покатаемся нормально, а не здесь, в толчее.
Известное дело, если женщина чего надумала, то будет грызть тебе мозг до получения положительного результата. А оно мне надо? Сейчас заартачишься, а вечером в гости не пустят. Просто в моем номере кровать как-то странно поскрипывать начинает, если на ней устраивать соревнования по постельной борьбе. А у Шишкиной в этом смысле все хорошо, ни звука не слыхать.
– Ладно, поехали, – вздохнул я. – Посмотрим, что там за место такое.
Собственно, нарушители режима далеко не уехали. Действительно, зачем куда-то переть за три версты? Потом ведь назад придется возвращаться. Пока мы до них добрались, они уже по разику спуститься успели.
Попросили разрешения присоединиться, познакомились. Оказалось, ребята эти уже несколько лет приезжают сюда зимой. Четверо москвичей и один мужик из Питера. Всем за сорок. Назвались по именам, но одного, мордатого такого, они уважительно называли Георгием Михайловичем. Начальник, может, не знаю. Здесь это неважно, как в бане. Старожилы объяснили, что склон этот вполне себе разработанный, но почему-то в этом году его не открыли для широкой публики. Хотя ратрак и прошелся, склон подготовили. Почему – они не спрашивали, но кататься здесь и по целине можно без опаски. Вот такой «фрирайд по-советски». К чему мы и приступили.
Единственное, что здесь бугеля не было, приходилось после каждого спуска вспоминать поговорку про саночки. Зато тихо, спокойно и никто не пытается въехать тебе прямо в тыл.
Как говорится, ничто не предвещало. Да и не думалось о каких-то возможных неприятностях. Мы же на отдыхе. Поэтому когда ехавший впереди мужик, Юра вроде, рухнул на вираже и покатился по склону, я притормозил, только чтобы помочь ему подняться. Так, без задней мысли, спросил, как дела. До меня дошло, что не все ладно, когда тот вдруг начал вопить благим матом. Охренеть и не встать, работа и тут меня нашла! Мало того, что голень у него была согнута под углом, так еще и обломок кости проткнул комбинезон и торчал наружу. Вот тебе и закон парности случаев: в Москве – Миша Харченко, а тут – этот Юра. Осталось дождаться вывиха чьего-нибудь плеча для полного совпадения.
Я тоже закричал и замахал палками, призывая остальных, а потом бросился к Юре. Вроде и рядом, но рановато я отстегнул лыжи, с перепугу, наверное. Забег по снегу оказался медленнее, хотя тут и недалеко.
– Лежи спокойно, – начал я внушать ему. – Будешь шевелиться, будет болеть сильнее. У тебя голень сломана. Потерпи немного.
Блин, а снег вокруг ноги что-то быстро краснеть начал. Понятно, что кровить будет, кожу порвало, сосуды мелкие, из кости тоже потечет, но не так. Все это должно было остаться у него в комбинезоне. Блин, у меня даже ножа никакого нет, чтобы штанину распороть. Пока остальные доехали, я успел вытащить ремень и наложил какое-то подобие жгута на коленном сгибе.
Ну а дальше как в песне: «пришел тягач, и там был нож, и там был врач». Это Шишкина, если что. Ну, чтобы тексту соответствовать. Нож нашелся у Георгия Михайловича, кстати. Из подручных средств соорудили повязку, наложили шину из материала заказчика, в смысле из сломанной лыжи, и потащили пострадавшего к людям.
– Спасибо за помощь, – сказал Георгий Михайлович, когда спасатели приняли Юру. – А ты молодец. Не растерялся.
– Так я на скорой подрабатываю, там такого добра хватает, – объяснил я, внезапно вспомнив смущенного кота Матроскина.
– Вы где остановились? – спросил он. – Вечерком зайду, надо это дело отметить.
– Да у нас там… охрана, не пустят… – Мне почему-то стало не совсем уютно.
– Это где такое? – почему-то улыбаясь, спросил он. – В управделами, что ли? Пустят, куда они денутся, – добавил он, когда я подтверждающе кивнул. – Так что давай, до вечера!

* * *

Ну, мы совсем скромно посидели, буквально по соточке коньяка, а Лиза выпила пару рюмок шартреза, который у меня почему-то всегда ассоциировался с зеленкой. Но поговорили душевно, даже если не принимать во внимание, что фамилия собеседника была Гречко, и был он космонавтом. И даже дважды Героем Советского Союза. Выяснилось, что на трассу эту Георгий Михайлович вовсе случайно попал, обычно он выбирает чуть более сложные спуски. Так, со знакомыми решил прокатиться. Но зато теперь я могу позвонить ему, с праздником какимнибудь поздравить.

* * *

Хороший отдых получился. Удалось практически все проблемы из головы выбросить. На потом отложить. Даже уезжать не хотелось. Правильное желание, как впоследствии выяснилось. Ибо в Москве меня чуть ли не с перрона вызвали в деканат. И вовсе не для того, чтобы наградить.

Глава 9

Бажанова не было, или он всякой фигней заниматься не хотел. Секретарша Виктория показала на стул.
– Подождать немного придется, – задумчиво объяснила она.
– Кого хоть? – полюбопытствовал я.
– Замдекана вашего, Антона Васильевича.
Я кивнул и сел. Подождем. Зачем – я сам не знал. Только позвонил по приезде Давиду, он тут же огорошил: давай пулей в деканат, ищут, как пропавшую невесту на свадьбе. Хвостов у меня нет, пропусков – тоже. Что доценту Клочкову понадобилось? Оставалось только прикидывать.
– Вика, а что за повод для встречи? – потихонечку спросил я, когда секретарша оторвалась от разбора бумаг в правой от себя стопке.
– Что-то там про видео, – чуть подумав, ответила она. – Какую антисоветчину вы смотрели хоть?
– Ты что, даже в мыслях не было, – отмахнулся я. – Скажут еще, Солженицына хором читали. Ничего такого.
Тут прибыл товарищ Клочков. Зам по работе со студентами четвертого и пятого курсов. За пятьдесят, с лицом крепко пьющего тракториста. Хотя в разговоре показывал чудеса эрудиции и предмет свой, патологическую физиологию, знал досконально. Говорили, что харьковский профессор Альперн советовался с ним насчет изменений в своем знаменитом учебнике, но мне всегда казалось, что эти слухи сам Клочков распространяет.
– Ага, Панов, нашелся, пропажа. Сколько вас искать можно, товарищ студент? – Он расстегнул пиджак и сел за свой стол.
– Так каникулы, уезжал по путевке, – пустился я в объяснения.
– Путевка – это хорошо, Панов. Вот только жалоба на вас поступила. – Он открыл ящик стола и достал оттуда лист писчей бумаги. – В ректорат. Они нам спустили, разобраться. Пока решили на месте выяснить, ты у нас на особом, так сказать, счету… – Судя по всему, это обстоятельство ему нравилось не очень, по крайней мере, произнес он это несколько иронично. – Вот, пишут, слушайте. – Он надел очки и начал читать хорошим лекционным голосом: – «Устраивает в своей квартире подпольные просмотры антисоветских и порнографических фильмов». Не анонимка какая-то, Панов, люди всерьез собираются обратиться в соответствующие органы! Вы головой хоть думаете, что за вами в этом доме глаз да глаз? Любой чих под микроскопом рассматривать будут!
– Антон Васильевич, послушайте, – вклинился я в воспитательный процесс. – Из всего написанного правдиво только одно утверждение.
– Это какое же? – Клочков откинулся на спинку стула. – Про порнографию или про антисоветчину?
– Про то, что у меня собирались мои однокурсники. И что смотрели видео. Никто не буянил, после одиннадцати не шумели, разошлись тихо. Я на своей жилплощади могу принимать любых гостей в любое время. А тут сессию сдали, собрались, посидели. Фильмы смотрели, было… – Я задумался, будто вспоминаю. – Фильм «Апокалипсис сегодня», про преступления американской военщины во Вьетнаме. Это раз. – Я загнул палец и улыбнулся про себя слегка сморщившемуся от официальных формулировок лицу замдекана. – Про спортсмена еще, «Рокки». И фильм про морские приключения, «Челюсти». Больше не было ничего. А что там кому показалось, когда он под дверью подслушивал, я не знаю.
Тут я немного привстал, пытаясь рассмотреть подпись доброжелателя, но не преуспел – хитро улыбнувшись, Антон Васильевич заяву положил на стол писаниной вниз.
– Объяснительную пиши, Панов, – сказал замдекана. – Бумагу вон в стопочке возьми, – кивнул он на угол своего стола.
– Про что? – удивился я.
– Про кино, товарищ студент, – получил я в ответ.
Тут дверь открылась, в деканат вломились какие-то первокурсники, жаждущие получить справку с места учебы, и кляуза под воздействием сквозняка, красиво вспорхнув над столом, спланировала на пол, прямо к моим ботинкам. Будучи вежливым и воспитанным парнем, я документ поднял и отдал Клочкову. Буквально на секунду взглянув на заявление. Что же, О.Г. Пилипчук, к.м.н., ст. препод. кафедры общей гигиены, я не злопамятный. Как отомщу, так сразу и забуду.
– На чье имя писать? – поинтересовался я, доставая из кармана ручку.
– На Николая Николаевича, – буркнул Антон Васильевич.
– Вот, пожалуйста, – отдал я ему листик буквально через минуту.
– Быстро ты что-то. – Клочков поправил очки и прочитал объяснительную. – Хм, надо запомнить, такого тут еще никто не выдавал. Лаконично, ничего не скажешь. «В свободное от учебы время поступков, порочащих высокое звание советского студента-медика, я не совершал».
– А что, мне свое свободное время подробно описывать надо? – пожал я плечами. – Вот кому хочется проступки найти, – я кивнул на кляузу, которую Антон Васильевич на всякий случай прижал какой-то папкой, – тот пусть и доказывает, что таковые имели место. Я пойду?
– Идите, Панов, идите, – сказал Клочков, соединяя скрепкой мое объяснение с гнусным поклепом от Пилипчука. Или это женщина? Скоро узнаем.

* * *

Зашел в автомат, позвонил Томилиной. Сидит дома на больничном, скучает. Собирается со мной побеседовать на очень серьезную тему. Блин, одни загадки. У женщин все темы серьезные, от внеплановой беременности до покупки нового платья. Первого как-то не хочется, во втором я не эксперт. Ладно, договорились, что вечером заеду, когда родители на работе будут, там и поговорим, если Елена к тому времени не передумает.
Выходя из телефонной будки, зацепился взглядом за рекламное объявление. Ну да, этого добра здесь мало, практически совсем нет, вот взор и останавливается. Предлагалось пройти курсы подготовки водителей при ДОСААФ. Адресок, кстати, рядом совсем, пять минут ходьбы. А почему бы и нет? К весне экзамены сдам, пока снег сойдет, можно и про транспорт подумать. Решено, иду! Время есть, деньги – тоже, паспорт при мне. Что еще может помешать?
Как ни странно, никакой бюрократии. Записали на курсы, отправили в кассу оплатить. Девяносто семь рублей и три месяца. А потом экзамены – и ты водитель категории В. Без права найма. Пошел искать инструктора. Надо же еще на берегу узнать, что тут за правила игры. А то к оплате может добавиться головная боль.
Авдеев Константин Иванович оказался коренастым дядькой со смешной залысиной, как у певца Джо Кокера – у того тоже остался клочок челки на облысевшем лбу. Он сидел на пассажирском сиденье видавшей виды белой «копейки» и читал «Вечернюю Москву».
– Чего хотел? – спросил он, когда я уточнил его фамилию.
– Да вот насчет курсов узнать, – улыбнувшись, сказал я.
– В кассу платишь, расписание скажут. Что там узнавать? – буркнул он, возвращаясь к газете. Не сработала улыбка, значит.
– Я уже оплатил и записался. Хотел бы обговорить некоторые… нюансы.
– Слушай, если ты научился на папкиной машине круг по двору делать и знаешь, сколько фонарей в светофоре, то от занятий это не освобождает. Все, свободен.
– У вас кран печки неисправен, – сказал я, узрев у него под ногами лужицу антифриза.
– Что? – Он глянул себе под ноги. – Блин, и правда. Знаком с машиной?
– Можно сказать, в совершенстве, – ответил я.
У меня самая первая машина была вот такая «копейка». Жена говорила, что за пять лет владения я под железякой провел намного больше времени, чем на ней. Наверное, не было в этом антиквариате такого ремонта, который бы я не делал, преимущественно – своими руками. Машина-конструктор. Потому что с больших денег пятнадцатилетнюю легенду отечественного автопрома никто покупать не будет.
– Ну садись, покажи совершенство, – хмыкнул Авдеев.
Завелся. Вроде нормально пока, машина прогрета, можно в путь. Особо вроде не тарахтит.
– Куда ехать? – спросил я.
– Вон к тому крыльцу пока, – показал Авдеев. – Потихонечку только.
Тронулся спокойно, плавно, без рывков. Сцепление убито в хлам учениками – отпускаем еле-еле. Да и что тут ехать, метров двадцать от силы.
– Еще куда-то? – полюбопытствовал я, когда инструктор вернулся. Оказывается, ему газету отдать надо было.
– Ну давай на улицу, хрен с ним, – махнул рукой Константин Иванович.
Мы выехали со двора ДОСААФ, и потихонечку, под сорок, я покатил. Дорога пустая, чищенная от снега, никто не мешает.
– У вас ступичные подшипники менять надо, – сказал я. – Шумит в повороте уже. И подвеска передняя тарахтит.
– Кто ж тебе новые детали даст, пока она ездит? – проворчал инструктор. – Вот тут останови, за сигаретами схожу.
– Нельзя здесь, под знаком.
Не купился я на стандартный подвох. Знаем, плавали. Правда, это на экзаменах чаще: провоцируют на нарушение правил, потом замечание делают. Пару раз еще Авдеев пытался меня на такой фигне поймать – то через двойную сплошную поехать, то с крайнего левого ряда направо повернуть. Долго ездили, больше часа. Когда вернулись и я припарковался на том же месте, где мы встретились, инструктор вздохнул:
– Ну, навыки есть, правила знаешь. Но сам понимаешь, посещать надо… Хотя смотря по обстоятельствам, – заметно веселее сказал он, когда две купюры по двадцать пять рублей внезапно появились в поле его зрения. – Теорию сдашь?
– Да я столько не выпью, чтобы забыть, – ответил я. – В любое время и в любом состоянии.
– Ладно. Как тебя? – Авдеев достал из кармана записную книжку. – На занятия можешь не ходить. Первые полтора месяца. Телефончик мой запиши, созвонимся, уточним детали перед экзаменами в ГАИ.
Второй полтинник я решил сейчас не отдавать. Время терпит. А через полтора месяца я его еще раз навещу, чтобы не забывал.

* * *

Ну все, теперь – к Давиду, за Кузьмой, которого он приютил у себя на время отсутствия. Заодно, как говорит незабвенный старший фельдшер Галина Васильевна, пизжиков выписать. Ибо инициатор должен получить сполна от своих действий.
Ашхацава ждал меня с известиями из деканата. Небось, уже извелся весь. По его подсчетам, меня там уже часа три держат в коленно-локтевой позиции. Про курсы водителей я ему, естественно, не сообщал. Зашел по дороге в гастроном, взял пивка пару бутылочек: посидим, пообщаемся.
Дава и вправду горел от нетерпения. Странное дело, он даже за свое вероятное отчисление не так переживал. Чует кошка, чье мясо съела. Впрочем, настоящего кошака предъявили во всей красе, спящего и с набитым брюхом.
– Привет, ну что там в деканате было? – нетерпеливо спросил он, едва я захлопнул дверь.
– Херово все, – сказал я, стаскивая ботинок. – Некто Пилипчук, старший препод с общей гигиены, пожаловался, что я организовал видеосалон, где показываю антисоветчину и порнуху.
– Ну ничего себе! – воскликнул абхаз и добавил что-то вдохновенное на родном языке, мало похожее по интонации на пожелания долгих лет и здоровья. – Только Пилипчук – это баба. Помнишь, из соседней двери выглядывала?
– Помню. Интересно, откуда эта грымза высосала антисоветчину?
– Чтобы труднее отмазаться было, зачем же еще. Она же молодость провела среди газет с призывами покарать банду наймитов капитала и бешеных псов империализма. Объяснительную писал? Кому?
– Клочкову, – вздохнул я. – Написал, что в свободное время ничем предосудительным не занимался.
– И все? – удивился Давид. Выражение лица у него было, как у того комика, который спрашивал: «А что, так можно было?»
– Конечно. Чем меньше подробностей, тем лучше. Придраться не к чему. Но на словах я Клочкову сказал, что да, кино смотрели. «Апокалипсис сегодня», «Рокки» и «Челюсти». Дай открывашку, на кухне в среднем ящике. – Я достал из атташе-кейса пиво. – Смотри, раз ты народ привел, на тебе теперь задача всех обзвонить, переговорить и согласовать. Чтобы в случае расспросов все говорили одинаково. Сам понимаешь, в институте не удержится никто, если дело запустят.
– А что сделаешь… – Ашхацава тяжело вздохнул и глотнул пиво из горлышка. – Понимаю, что накосячил. Обзвоню сейчас всех, конечно же. И какая же сука сдала нас?
– Может, просто бла-бла неосторожное, девки трепались в женском туалете, препод услышала… Или точно под дверью дежурила.
– Ну я им! – Князь сжал кулаки.
Я не стал говорить Давиду, что кляуза на меня одного. Пусть постарается, в следующий раз головой думать будет, а не чем обычно. Впрочем, хрена с два им, а не следующий раз. Такой хоккей нам не нужен. Я из своей квартиры проходной двор устраивать не планирую. В пешее путешествие по известному адресу идут все без исключения. Нет, исключение есть. Для лучших друзей и любимых женщин.
Что-то я завелся. Понятно, что ступил, мозги на гулянке порастерял. Все равно это уже случилось. Так что переживать? Будут проблемы – постараюсь решить. А прошлое изменить уже не получится. В следующий раз тоже головой думать буду. Вот как про гражданку Пилипчук.
Хочется кляузнице что-нибудь такое сотворить, чтобы навсегда варежку прикрыла.

* * *

Хорошо быть кисою. Кузька так и не проснулся, ему пофиг было перемещение на какую-то ветошь в картонную коробку из-под обуви, в которой его и сюда привезли, и транспортировка этой тары в авоське в метро. Открыв дома крышку, я даже забеспокоился, не случилось ли чего с мохнатым товарищем, но тот вдруг широко распахнул глаза, потянулся и мяукнул.
«Жрать давай, чего вылупился?» – послал он мне мощный телепатический сигнал, подкрепляемый весьма требовательными воплями.
– Молчи уже, гад, – шикнул я на него, – а то Пилипчук еще жалобу напишет, что я над животными издеваюсь. Сырок будешь? Соглашайся, у меня все равно больше ни хрена нет.
Давид его голодом морил, что ли? Да нет же, пузо барабаном было, налопался. Куда в него влезла половинка стограммового сырка за четырнадцать копеек, я не знаю.
Глядя на чавкающую и сурово урчащую животину, я и сам подумал, что неплохо бы перекусить, а то абхазский князь ни хрена не предложил. А после пива меня на еду пробивает очень сильно. Но готовить не хочется ни грамма. Разленился я на цековских харчах, все готовенькое и на выбор. На обратном пути один раз всего в вагон-ресторан сходили за полтора дня.
Решено, позвоню Елене, пусть мечет мамину еду на стол, выезжаю. Вещи потом разберу, ничего с ними не случится, не протухнут. Блин, монтажники придут телефон устанавливать только на следующей неделе. Придется обуваться и снова идти на улицу.
Хочешь рассмешить бога – поделись с ним своими планами. Лена сняла трубку, будто ждала у телефона.
– Слушай, хорошо, что ты позвонил. А я хотела записку тебе писать. Мне бежать надо! – выпалила в трубку Томилина.
– А что случилось? – спросил я. – Это связано с твоим серьезным разговором?
– Нет, просто у Нади Бибиковой, ну ты должен помнить ее, она у меня в гостях была, свекровь, Анна Семеновна, заболела, в больницу положили. Муж ее, Володя, в командировке, а с девочкой ее посидеть надо, четыре годика всего, я оттуда на работу сразу завтра…
К концу рассказа я уже слабо понимал перипетии страданий четырехлетней свекрови, которая уехала в командировку. Зато до меня дошло то обстоятельство, что покушать на халяву не получится. А разговор про что-то важное Лена перенесла на завтра. Точно не про беременность. Ближе к платью, скорее всего.
Пойду в магазин, куплю хлеба, кефира, колбасы и прочих стратегически важных в жизни каждого холостяка продуктов. И еще всем назло пачку пельменей, сварю, съем единолично.

* * *

– Панов, что ты думаешь насчет «жигулей»?
– Ты про пивбар? После работы можно съездить, креветочек поесть. Я за.
– Дурак, я про машину.
Я страдальчески посмотрел в потолок, потом – на Лебензона, который на врачебной конференции разносил шестую бригаду за пропущенный инфаркт. Потому что по рекомендации скорой клиент побрел в поликлинику, где чуть не окочурился, сидя в очереди к терапевту. Главврач метал громы и молнии не только на проштрафившихся врачей, но и на весь коллектив в целом. На его лице застыло кислое выражение, будто съел сразу пару лимонов. Физиономия Ароныча сильно диссонировала с жизнерадостным настроем Томилиной, которая для галочки задала мне вопросы про каникулы и тут же начала на ухо рассказывать про знакомого, который продает вазовскую «трешку».
– Ты же сам мне советовал купить машину!
– Советовал, – послушно согласился я.
– У моей подружки отец продает годовалую.
– А права у тебя есть? Курсы не две недели, побольше.
– Есть, сдала… с третьего раза… два года назад еще.
– Родителям что скажешь? Машину не спрячешь в книжку.
– Заняла.
– У кого?
Тут-то Томилина и задумалась. Да, тяжело легализовать «бриллиантовые» деньги в Союзе при зарплате в сто пятьдесят деревянных в месяц… В будущем как? Сказал, мол, кредит в банке – и все, вопросов ни у кого нет. Только повсеместное сочувствие – такую кабалу на себя повесил. А сейчас?
– Надо подумать… – Лена озабоченно закусила губу.
– Ты у Харченко в больнице была? – отвлек я девушку от тяжелых автомобильных дум.
– Была. Прооперировали, рана хорошо заживает. Но ему еще лежать и лежать. Вроде в аварии его не виноватят – мигалка и сирена были включены.
– Сирена не была.
– А свидетели «вспомнили». – Лена пожала плечами. – Нам временного водителя дают сегодня. Какого-то Фролова.
– Ну дают и дают.
Вслед за всеми я поднялся, но был остановлен Лебензоном.
– А вас, Панов, я попрошу остаться!
Надо было видеть лица коллег. В меня опять попала пуля «дум-дум», и мои ошметки разлетелись по всему конференц-залу.
К моему удивлению, никакого разноса не было – Ароныч даже предложил мне кофе из своего термоса:
– Андрей, я знаю… – Тут Лебензон замялся, отхлебнул из кружки ароматного напитка. – У вас там, – последовал кивок в сторону потолка, – есть высокопоставленные покровители.
Я поперхнулся кофе, но промолчал. Посмотрим, к чему это все идет.
– С моим, точнее с нашим, коллегой случилась неприятная история…
Заведующий подстанцией прям весь сморщился. Подъехала новая порция лимонов. А вслед за ней – история про Каверина Николая Михайловича, главврача всей столичной скорой помощи. Который реорганизовал всю службу, сделал кучу полезных нововведений, и всем, что у нас есть, мы обязаны ему лично. И вот с этим Кавериным случилась типичная история. В ходе реформ Николай Михайлович нажил кучу врагов в медицинских кругах. За что получил донос в прокуратуру: мол, главврач самым беспардонным образом берет взятки со всех подряд, начиная от подчиненных и кончая пациентами. Появление этого разоблачительного документа было продиктовано, конечно же, отнюдь не трогательной заботой о моральной чистоте скоропомощных рядов. Цели доносчиков были более прагматичны – убрать неудобного Каверина, посадить на его место блатного сыночка замминистра.
– У Николая Михайловича был обыск. – Лебензон выстроил брови домиком. – Нашли ерунду: бутылки с иностранным алкоголем, одежду из капиталистических стран…
– Арестовали? – поинтересовался я, прикидывая, что делать.
– Да. Вменяют получение взяток. Причем пострадавших и свидетелей в деле нет!
– О как… Социалистическая законность на марше, – неосторожно брякнул я, вызвав страдальческий вздох Лебензона.
– Андрей, очень прошу, поучаствуйте в судьбе нашего коллеги.
– Начальника.
– Ну пусть начальника. Мы в долгу не останемся!
Ага, знаю я эти долги. Месяц назад этот самый страдающий Лебензон устраивал мне подставы со сменами, дабы уволить. А тут вдруг всполошился… С другой стороны, не за себя же просит, а за Каверина. Я про него слышал. Участник Великой Отечественной войны, отличный врач и еще лучший администратор, который действительно вытащил московскую скорую из коматозного состояния в 60-х годах.
– Сделаю, что могу, – коротко ответил я. – Мне на вызов пора, диспетчер зовет.

* * *

Фролов оказался мрачным небритым здоровяком – полной противоположностью Харченко. По дороге он молчал, тупых шуток в эфир не выдавал. Вел аккуратно, на красный не проскакивал. С другой стороны, каких-то экстренных вызовов нам поначалу и не давали. Опять скоропомощная рутина – с давления на разные старческие болячки.
Но потом все-таки посыпалось. Сначала отправили дежурить на пожар. Горели два гаража и пристройка магазина, которая примыкала к кооперативу. Доблестные борцы с огнем уже добивали остатки пожара, общественность держала за руки какого-то бородатого мужичка, который все рвался к подростку с подбитым глазом. Паренек всхлипывал, лицо у него выглядело обгоревшим – опаленные брови, волосы.
– Что тут происходит?
Я прихватил бородатого за шкирку, Томилина бросилась заниматься подростком, затащив его в салон скорой. Дверцу оставила открытой. Не дело, конечно, там же холодно сейчас будет.
– Это пасынок мой. – Мужик сник, перестал вырываться. – Бензин с дружком отливали в гараже.
– Да мы аккуратно! – взвыл паренек, не то от возмущения, не то оттого, что Томилина что-то ему задела.
– Дураки решили спичкой подсветить, посмотреть уровень. Ну что, увидели?!
Мужичок дернулся, но я держал его твердо.
– Увидели… – Пасынок зарыдал.
– Полквартала увидело, – произнес стоявший неподалеку пожарный.
Огонь потушили быстро, пасынка мы свезли в детскую больницу, после чего нам сразу дали внезапные роды. Делать было нечего – врубили люстру и с белыми лицами помчались по адресу. Бледными от воспоминаний были только мы с Томилиной, водила даже не поморщился. Хотя ехать пришлось по не чищенным после снегопада улицам.
Роженицей оказалась толстая женщина, которая до начала схваток даже и не знала о своей беременности. Не просто толстая, а пипец какая, планка в полтора центнера давно была ею взята. Она и сейчас жевала, отрывая кусочки от лежащего рядом батона.
– А месячные у вас когда закончились? – Томилина выпала в осадок. – Девять месяцев без цикла – и никаких намеков?
– Тошноты не было, ну живот крутило. – Дамочка пожала плечами, вытирая пот со лба платком. – А крови у меня и раньше пропадали, подумала, что сбой какой…
– Я же так аккуратен был!
Пока мы помогали женщине спуститься к машине, ее маленький, тщедушный муженек все переживал за ситуацию. У семьи уже и так было трое детей – похоже, четвертый в планы супруга совсем не входил.
– Это такая же фигня, как и на дороге, – пожал плечами Фролов, открывая дверь рафика. – Ты-то можешь быть аккуратен, а вот другие участники движения – нет.
Стартанув с пробуксовкой, мы оставили муженька на дороге с открытым ртом.

Глава 10

Замотались за ночь мы порядком. Вот вроде и возвращаешься после вызова на базу, но не успел прилечь – и на тебе, «Седьмая, Томилина, на вызов». Ужас просто. Под утро только и удалось немного подремать. Решено, домой – и спать. С преподом все договорено, лекция сегодня не очень суровая, переклички не будет. Так что после смены – к любимой немке. Это я про кроватку, если что…
– Панов, к диспетчеру подойдите! – в очередной раз рявкнул громкоговоритель на стене.
Странно, что им надо? Никаких догадок.
– Утро доброе, что случилось? – спросил я, остановившись на пороге.
– К телефону, – кивнула на снятую трубку старший диспетчер Любовь Максимовна. – Только побыстрее, линию долго не занимай.
Интересно, почему это неизвестный доброжелатель не позвонил на телефон в ординаторской? Чудны дела твои.
– Слушаю, – на всякий случай вежливо сказал я.
– Андрюха, наконец-то, – посыпалась из трубки скороговорка Давида. – Позвонили те люди… Ну, ты предупреждал… там у них…
– Я понял, спокойно говори, – сказал я. – Тут шумит что-то, не слышно ничего. Или подожди, я тебе перезвоню сейчас.
Я повесил трубку, поблагодарил диспетчеров и двинулся к общему телефону. Тут стала понятна причина звонка не сюда: педиатр Валентина Гавриловна обсуждала с кем-то кулинарные рецепты. Я попытался донести до нее острую потребность в связи посредством пантомимы. Как ни странно, удалось. Докторица пообещала договорить из дома и ушла, оставив меня одного.
– Давай, рассказывай, – сказал я, как только Давид взял трубку.
– Короче, там зарезали кого-то, говорит, срочно ехать надо! Никаких подробностей, адрес дали – и все.
Блин, я-то думал, там наркологическая помощь нужна будет. Правильный набор с запасом у меня дома собран, упакован, только бери – и в путь. А на такую фигню… Шовного материала у меня нет, на работе не найти. Метнуться в больницу какую-нибудь, попросить… Стоп, зачем?
– Слушай внимательно. Дело очень, повторяю, очень магарычовое. Сделаем все как надо – считай, карьеру сделал. Там люди… серьезные. Понимаешь?
– Ага, – сдавленно ответил Ашхацава. – А от меня что требуется?
– Быстренько дуй в клинику, ну куда ты на кружок ходишь. Возьми там шовный материал, иглы, пинцеты, зажимы, иглодержатель, короче, сам знаешь. Заплати там кому надо, все грузи в бикс или стерилизатор. Перевязку возьми, перчатки… Ты здесь? Чего молчишь?
– Думаю… – медленно выговорил абхаз. – Кто там на смене сейчас из девчонок.
– Как возьмешь все, лови тачку и дуй за мной. Давай, Давид, не подведи!

* * *

Молодец Ашхацава! Отличный организатор здравоохранения получится в будущем. Я пока договорился, что чуть раньше уйду, пока сдал все, собрался – и даже ждать не пришлось. Желто-бежевая «Волга» с шашечками будто стояла за углом, тут же подъехала и даже притормозила так, что мне оставалось только открыть заднюю дверцу и плюхнуться рядом со спешно подвинувшимся товарищем.
– Все взял? – спросил я его.
– Что нашли, завернули, – похлопал он по стандартной больничной наволочке. Внутри ожидаемо что-то загремело. – Просили назад вернуть. По возможности.
– Сувениры раздал? – улыбнулся я.
– Перестань, свои люди, – отмахнулся Давид и тихо спросил, наклонившись к моему уху: – Андрюха, кто там хоть?
Я секунду подумал, потом ответил так же тихо. Что скрывать, эту женщину хоть по телевизору и не показывают, но на папу она похожа весьма и весьма, промахнуться в догадках при встрече будет трудно.
– Дочь самого, – шепнул я.
– Обалдеть… – Дава даже присвистнул. И вроде как слегка побледнел.
До пункта назначения мы ехали молча. При таксисте трепаться незачем, а наедине и потом обсудить можно.
Встретили нас возле какой-то базы отдыха сразу за МКАД, я даже на название не посмотрел. Тормознули на въезде, я высунулся из салона и сказал подошедшему крепышу в просторной темно-синей куртке и лыжной шапочке:
– Нас вызывали, Гали…
– Понятно, ждите, – перебил он меня и пошел к будке вахтера, переговорил там о чем-то, вроде даже звонил, потом вернулся. – К дальнему зданию, там вас встретят, – объяснил он водителю, показывая направление.
Таксер поехал молча. Выражение лица у него было – будто к стоматологу едет, это я в зеркальце заднего вида заметил. Но обещанные двадцать пять рублей за поездку, видать, не дали ему впасть в отчаяние. Хотя таксистов, как и скоропомощников с ментами, трудно удивить диковинными местами, им по работе много где приходилось побывать.
Выгрузили нас прямо возле темно-синего «мерседеса». Точно, не в Дом колхозника приехали. Давид не выдержал, подошел к мерину, потрогал пропеллер на капоте.
– Их всего два таких в Москве. У вдовы Высоцкого и… Неужели она такая богатая?!
Я промолчал, показывая бровями – мол, ты и сам все понял. А дальше прямо-таки дежавю приключилось. Точно как у абхазских «козаностровцев». Вот только пострадавший был не кавказцем, а не то цыганом, не то молдаванином. Они и сами друг друга различить внешне не всегда могут, а я так и вовсе не спец. Чернявый, с толстым мясистым носом и тонкими губами. Около болезного, лежащего в каком-то кабинете на кушетке и прижимающего к правому боку окровавленное полотенце, охала Галя. Пол рядом тоже весь в красном.
– О, приехали наконец-то, – заговорила она, едва мы показались на пороге. – Бореньку вот поранили, твари такие… Лечите, доктора!
Сказать, что царственная дочка была пьяной в дымину – ничего не сказать. Она еле языком ворочала. Да и раненый, судя по всему, тоже не боржоми пил. Он попытался встать, но его подруга могучей рукой отправила мужчину назад.
– Лежи, Боря, сейчас тебя вылечат!
Мы быстренько разделись, сполоснули руки, полив их из стоявшей тут же початой бутылки с коньяком, и я приступил к осмотру.
Да уж, красиво жить не запретишь. Шелковая рубаха, на пальцах левой кисти, прижимающей полотенце, аж три перстня со знакомыми с виду блестячками. Видать, задели Борю в бок по касательной, порезали большей частью только кожу, хотя рана была длинной, сантиметров пятнадцать. А шить – всего пару швов посередине наложить, где края раны разошлись. Я подозвал Давида поближе, сказал ему тихонечко свои соображения.
– На всякий случай три наложу и турундочку вставлю, чтобы содержимое оттекало, – дал свое заключение будущий хирург.
– Приступай, мешать не буду, – сказал я и уступил место для манипуляции. А сам начал расспрашивать Брежневу. Так, между делом. Но она и не скрывала ничего. Гуляли в ресторане базы отдыха со знакомыми цыганами «Бореньки». Пили много и обильно, а, как известно, там, где водка и прочее горячительное, там разборки и «ты меня не уважаешь». Слово за слово, мордой об стол, Буряце начал воспитывать рукоприкладством своих невоспитанных одноплеменников, один из которых и пырнул тенора Большого. После чего вся дружная компания банально сбежала прочь.
– Где же ваша охрана? – удивился я.
– Я им не разрешаю ходить за мной по вечерам, – отмахнулась Брежнева. – Совсем жизни от них нет…
Минут пять понадобилось, чтобы закончить операцию. Ничего Ашхацава не забыл, даже пузырек с клеолом взял, повязку приклеить. Встал, стащил перчатки, снова помыл руки коньяком. Я почему-то вспомнил Мышлаевского из «Белой гвардии», который спрашивал: «Вы тут водкой полы моете, что ли?» – и улыбнулся.
Галя, чмокнув в щеку своего задремавшего протеже, взяла сумочку, вытащила не глядя опять пачку денег. Штук пять, наверное, полтинниками. Протянула мне.
– Спасибо, Андрей.
Странно, вот десять минут назад лыка не вязала, а тут уже и говорит нормально почти, и глаза не стеклянные. Я даже начал тянуть руку вперед, но тут же опустил.
– Всегда пожалуйста, Галина Леонидовна. Можно… просьбу вместо денег?
– Что? Говори, – отрывисто ответила она. Видать, дело обычное.
– Не за себя прошу, – сказал я, пару секунд обдумав, что надо говорить. – Начальник у меня есть, главный врач московской скорой Каверин. Там… неприятности у него… по линии МВД. Хотелось бы, чтобы разобрались, так ли он виновен.
– Жди. – Галя подняла трубку телефона, со второго раза набрала номер.
– Юра, здравствуй, дорогой… Нет, мы тут немного посидели с ребятами… Буду, конечно, о чем ты! Вот пожалуйста, не начинай опять…
Это она с Чурбановым, что ли, общается? Ну а с кем еще.
– Юра, посмотри, пожалуйста, что там с главным врачом скорой… – Брежнева требовательно щелкнула пальцами.
– Каверин, – подсказал я.
– Каверин его фамилия… Понимаю, но посмотри, человек, говорят, хороший.
Что-то она еще говорила, объясняла, но к моему делу это уже не относилось. Я отошел и шепнул Давиду, обнимающему ту самую наволочку:
– Я с тобой потом рассчитаюсь, из своих.
– Даже не думай, – прошептал в ответ абхаз. – Такие знакомства дороже денег. Слушай, это получается что? Каверин нам должен будет?
Я пожал плечами:
– Не факт. У людей, которые взобрались так высоко, с памятью резко что-то происходит. Медики пока этот феномен не изучили, но говорят, «каверины» потом добра не помнят.
– Не наш случай, – покачал головой Давид. – Я слышал, что он многим из коллег помогал, став главврачом. Выбивал квартиры, прикрывал после ЧП на подстанциях…
– Ну, скоро узнаем, наш случай или нет.

* * *

Нет, даже другим человеком себя чувствуешь, когда поспишь вволю и не мешает никто. Чем я только теперь ночью заниматься буду? Седьмой час, а я дрыхну до сих пор. Хорошо хоть мочевой пузырь запротестовал и позвал в туалет. И Кузьма вон мяучит жалобно, напоминает о потребностях растущего организма.
Первый звонок в дверь слился с шумом пятисекундного водопада, я даже засомневался, был ли он. Но вот когда начал руки мыть, то расслышал. И требовательно так звенит. Вроде и кнопка одна, и звук один и тот же должен быть, а звучит иной раз по-разному. Вот сейчас прямо-таки требует: «Открывай, а то хуже будет!»
Вытер руки, открыл. Ого, нежданчик. Елизавета Николаевна собственной персоной.
– Привет! А ты что это в трусах?
Шишкина стремительно скинула шубку мне на руки, прошла в квартиру, осмотрелась. И даже вроде как принюхалась.
– И тебе здравствовать. Странный вопрос. Я что, без трусов должен тебя встречать? Ладно, в следующий раз так и сделаю.
– Дурак ты, Панов, и уши у тебя холодные, – как-то натужно засмеялась Лиза. – Я имела в виду, почему не в штанах?
– Во-первых, потому что я у себя дома, а во-вторых, спал после суток, только проснулся.
– Слушай, когда уже тебе телефон установят? Чтобы поговорить, через весь город ехать приходится.
– Так по телефону тебя не поцелуешь, – улыбнулся я и приобнял Лизу за талию.
– Подожди пока. – Шишкина выскользнула из объятий. – Завари хоть чай, что ли. А то к нему гости на порог, а он за задницу сразу хватать.
– Ладно, пойдем на кухню.
Я внимательно посмотрел на девушку. Что-то было тут странное. Внезапный визит, ревнивый осмотр территории… Я поймал соскользнувший с ноги тапочек, пошел к газовой плите.
– Позвонил этот твой орангутан… – продолжила Шишкина, устраиваясь на табурете с ногами.
– Ты же помнишь, как его зовут, – перебил я. – Давид – мой товарищ. Друг. Так что умерь свою ксенофобию.
– Ладно, извини. Так вот, позвонил твой друг Ашхацава и начал что-то невразумительно объяснять про видео. Кому и где я должна рассказывать, что мы тогда смотрели?
– Когда спросят, тогда и скажешь. Гражданка Пилипчук Оксана Гавриловна, с общей гигиены…
– Андрей, я знаю, кто это, – в свой черед перебила Лиза.
– Так вот, она оказалась моей соседкой по дому. И подала жалобу, что я организовал просмотр антисоветских фильмов и порнухи. В ректорат, на мелочи не разменивалась. Меня вызывал Клочков. Я написал объяснительную, что ничего такого не было. Участников вечеринки не указывал, в кляузе их тоже не было. Но ты же знаешь: захотят – узнают. Та же Пилипчук расскажет, она на нас смотрела в упор, когда я всех провожал. Понятно?
– Ага, – кивнула растерявшая красноречие и боевой задор Шишкина.
Правильно, дурой она точно не была. Сразу срисовала все перспективы.
Я налил ей в кружку кипяток из застучавшего крышкой чайника, добавил заварки. Но Лиза чай пить не стала, а пошла сначала в ванную, где подозрительно долго мыла руки, а потом сразу зачем-то ринулась в спальню. Причем вид у нее был настолько целеустремленный, что у меня даже мысли не возникло, что планируется первый раунд борьбы под одеялом. Так что я спокойно налил себе чай и принялся делать бутерброд с маслом и сыром. Когда еще есть вредные для здоровья продукты, как не в молодости?
Я как раз встал, чтобы поставить масленку назад в холодильник, как Шишкина выбежала из спальни, зачем-то вытянув правую руку вперед и сложив пальцы в щепоть. Крестным знамением меня осенять собралась? Так тремя же пальцами, а не двумя. А у староверов большой палец и вовсе в процессе не участвует. С другой стороны, каких-то церковных закидонов я за Лизой не замечал.
Но уже через пару шагов она воскликнула:
– Правду люди говорили! Ты без меня телок сюда водишь!
При этом содержание стали в ее голосе приблизилось к рекордным отметкам. Покойный Андрей Януарьевич Вышинский со своими знаменитыми спичами про бешеных собак и продажных наймитов капитализма нервно курит в сторонке и давится от зависти.
– С чего ты взяла? – спокойно ответил я, положил сыр поверх масла и откусил кусочек. Есть, если честно, перехотелось, но в таких случаях надо показывать полное спокойствие и отрицать все, включая найденные предметы дамского белья.
– Вот! – Шишкина с каким-то мазохистским удовольствием ткнула мне сложенную щепоть.
– Что «вот»? Маникюр успела сделать после приезда? Так вроде лак тот же, что и был. И как это связано…
– Волос! Бабский! Не мой! – завопила Лиза. – Ни по цвету, ни по длине не сов-па-да-ет! Вот, смотри! – И она приложила найденный трофей к своим волосам, будто я с расстояния в пару шагов мог увидеть, что она там держит.
– Ну и что? – пожал я плечами и откусил еще кусочек, на этот раз запив его чаем. – Вспомни, что было у меня непосредственно перед нашим отъездом? Вечеринка. Там кроме тебя еще четыре девушки было. Мало ли кто из них что-то делал в моей спальне. Это раз. А теперь, дорогая моя, я скажу, что у нас за номером два!
Наверняка внешнее спокойствие я сохранить не смог, потому что рука Елизаветы сама собой опустилась и пальцы разжались. Но меня таким не проймешь. Вам хотелось скандала и разборок? Ну, вашим же салом…
– А за номером два у нас следующее. Запомни. Ты мне не жена и не мать моих детей. Но даже в таком статусе наши отношения строятся на полном доверии. А нет – так дуй отсюда и не возвращайся! Андестэнд? А?! Истерики в другом месте устраивать будешь! Если у тебя все, садись пить чай, пока не остыл, – уже спокойно добавил я.
– Андрей, ты понимаешь… – начала Лиза, чуть переигрывая, попыталась всхлипнуть, при этом стараясь наощупь найти ручку кружки.
– Мы все обсудили. Пей чай. Я же донес до тебя свою позицию? – почти ласково спросил я.
– Да. Но…
– Значит, и обсуждать больше нечего.

* * *

После неизбежного бурного примирения Лиза задремала. К ней тут же присоседился Кузьма, блаженно заурчавший где-то в районе живота девушки, что вызвало не самые эстетические ассоциации. Я потихоньку встал и пошел в гостиную, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мне-то что, уже выспался.
Сев за стол и вновь порадовавшись его наличию, я разложил перед собой чистовик перевода нашей статьи. Я, конечно, не Михаил Петрович Мультановский, легендарный составитель англо-русского медицинского словаря, но тоже кое-что умею. Вроде все в порядке, но нелишним будет проверить еще разик. Стоп! Какого такого здесь неопределенный артикль стоит? Существительное за ним ни разу не исчисляемое. Вот так, послали бы со школьной ошибкой! От нервов все, от них, проклятых! Ясен пень, что перед отправкой проверят не раз. Даже подай мы текст без перевода, нашлось бы кому. Потому что вопрос престижа. Все, собираю в папочку с каллиграфической надписью «Unidentified curved bacilli on gastric epithelium in active chronic gastritis. I. А. Morozov, A. N. Panov». Таких папочек у меня только три лежит. И у Морозова еще без счета.
– Андрей, а почему ты здесь? Я заснула, наверное, смотрю – тебя нет.
Лиза, одетая исключительно в электрическое освещение и рыжий комочек кошачьей шерсти, из которого торчит подрагивающий хвост, просто прекрасна. Ну его в болото, этот перевод. Мне срочно надо заграбастать эту красоту и вернуться с ней в спальню!
Главное, не забыть потом папочку отдать, чтобы отцу передала.

* * *

Первый звонок со свежесмонтированного городского телефона я совершил в институт питания. И сразу был озадачен Морозовым явкой на первое собрание выездной группы. Инструктаж, накачка, проверка документов…
– Сам Шатерников будет! – Голос Игоря Александровича не дрожал, но был где-то близок. – И эта его, Шевченко. Вези характеристику с места работы, с места учебы, заполни анкету на загранпаспорт в ОВИР, шесть фотографий шесть на четыре, в овале. Скажешь в фотоателье, там знают. Обязательно на матовой бумаге! Запомнил?
– Так выезд только через месяц? – удивился я.
– И так впритык. Сначала проверка в КГБ, потом визу запрашивать. Хорошо, что Шатерни-ков пообещал все сам решить с ОВИРом и австрийским посольством. У меня тоже загранпаспорта нет…
– А выездная комиссия? В горкоме будет?
Советская система заграничных путешествий подразумевала не только получение въездной, но и выездной визы тоже.
– Скорее всего, в ЦКБ проведут, у них есть такая практика. Кто мы такие, чтобы ради нас в горкоме комиссию собирать?
Расспросить его особо не получилось – вальяжный Шатерников открыл собрание группы, быстро просмотрел фотографии бактерии, коллектива, забрал копию статьи на английском и, попыхивая трубкой, умотал. Передав бразды правления Антонине Васильевне. И та, помня свой позор, отыгралась на нас с Морозовым за все. И документы у нас заполнены не должным образом, и все наши задумки с презентацией – ерунда полная, стыдно показывать иностранцам. Короче, попила крови.
– Надо отцеплять эту бабу от нашего поезда, – резюмировал я, когда мы с Морозовым вышли после собрания. – Втравит нас в Вене в какую-нибудь историю!
– Я бы на твоем месте насчет характеристики побеспокоился. – Игорь Александрович, ломая спички, закурил сигарету. – Тонька в твой деканат звонила, я слышал через дверь. Ей там про какие-то жалобы на тебя рассказали. Ты и правда порнографию смотрел с однокурсниками?
– Ложь и поклеп, – отмазался я. – Прошел слух, что еду в Вену, вот и проснулись завистники. Ну ничего, есть у меня на них управа!
– Думаешь, иностранцы защитят? Потребуют второго соавтора докладчиком?
– Нет, на этих надежды мало. Хотя Чазов обещал все ускорить с «Ланцетом», уже завтра статья будет в Лондоне с оказией.
– Неделю им прочитать, неделю-две нужно, чтобы рецензенты дали заключение, – стал загибать пальцы Морозов. – Нет, никак не успеваем к Вене. Если в наших журналах очередь до лета, то уж у англичан…
– Мы же это обсуждали! Нам не надо, чтобы статью опубликовали – надо, чтобы ее приняли к публикации и тем самым признали наш приоритет! Хорошо бы припугнуть «Ланцет»… Мол, еще в «Нейчур» отослали – кто успел, тот и съел! Эх, не догадался Чазов, и никто не посоветовал…

Глава 11

Лебензон поймал меня на скорой в субботу часа в три дня. Специально в выходной приехал? Что за срочность такая? Не торопил ведь, обозначал только общую заботу, без спешки. Небось, Льва Ароновича вызывали на беседу опера и там мягко намекнули, что он может при желании следователя быстро стать свидетелем по делу, а будет давать неправильные показания, так и в подельники запишут. Это просто делается, было бы сказано. Соответственно, и стремление решить вопрос с максимально возможной скоростью только возросло.
– Ну что там, Андрей? – спросил он, едва я закрыл за собой дверь в его кабинет.
– Что мог – сделал, – ответил я. – С нужным человеком поговорил, при мне звонили, просили разобраться. Надеюсь, все решится в ближайшее время.
– Точно? Извините, на нервах из-за этой ситуации. Как на иголках весь.
Ну сто процентов, пригрозили Аронычу, вот он и взвелся, вон третий раз руки платочком вытирает. Понятное дело, и в тюрьму мужику не хочется, и начальника топить по чужому приказу неохота.
– Я пойду тогда, Лев Аронович? – спросил я, когда пауза стала слишком длинной.
– Вы не подумайте только, что я пытаюсь присвоить себе заслугу… – путано начал Лебензон. – Николай Михайлович… мы с ним еще в тринадцатой больнице… столько лет…
Оказывается, и Каверин, и Лебензон – бывшие психиатры? Вот это совпадение! Ну да, если сто лет знакомы, да еще и общаются близко…
Томилина ждала в коридоре. Будто я потом не ответил бы на животрепещущие вопросы.
– Зачем вызывал? – спросила она, хватая меня за пуговицу на халате. Чтобы сбежать не пытался.
– Личный вопрос, не могу рассказать, – съехал я с темы. – Семейное.
– Ну как знаешь, – чуть обиженным голосом протянула она.
– Ты мне лучше ответь на два вопроса, – я тоже взял Елену за пуговицу. – Какого лешего ты закрыла больничный и что там с твоей машиной?
Правильно, первый вопрос – для затравки, второй – глобальный. Возможные покупки, особенно крупные, они мозг не только дамам прочищают.
– Надоело дома сидеть, да и повязка эта дурацкая. Представляешь, я ее на ночь снимала, так проснулась как-то, а у меня рука вверх сама поднялась. Соскучилась по нормальным движениям.
– Получишь привычный вывих на растянутой суставной сумке, будут тебе движения.
– Ну не ворчи, Андрей, я же осторожно. – Томилина придвинулась на пару сантиметров ближе. Мелочь вроде, а рабочее настроение как корова языком слизнула. – А насчет машины… Говорят, надо с собой специалиста брать, чтобы не напороться на сюрприз какой-нибудь. А у меня таких знакомых нет. Ты не знаешь, случайно?
– Знаю. Это я. Летчик-космонавт, мастер спорта по стрельбе из лука, майор Гиви Абрамович Чингачгук.
Лена засмеялась. Анекдот про хитрого любвеобильного грузина появился недавно и свежести еще не утратил.
– Так давай я позвоню, а мы после работы поедем.
– Вроде на завтра особых планов у меня нет. Заскочим только ко мне, надо взять одежду, в чем под машину лезть, и фонарь на всякий случай.
Но позвонить прямо сейчас нам помешала диспетчерская, отправившая нас на вызов. Плохо. Это повод такой. Посмотрим, кому там хуже, чем остальным. Фролов традиционно молчал и думал о своем, шоферском. Привез, остановился у подъезда и сразу уселся поудобнее, прикрыв глаза. Может, даже похрапывать начнет, у него с этим никаких проблем. Всю жизнь завидовал вот таким людям – чуть что, умостился и дрыхнет уже через минуту.
Открыл нам явно похмельный мужик. Но не запойный, одет чисто, побритый, причесанный. Но выхлоп от него… Смесь водки с пивом придает особый оттенок вашему дыханию. А если на старые дрожжи…
– Здрасьте. Вон супруга моя, – махнул он рукой куда-то вглубь квартиры, – легла и не встает. Говорит еле-еле, а ей на смену в ночь… – Тут он опасно икнул, и я на всякий случай отступил в сторону.
– Давно такое? – спросила Лена, проходя вперед. – Ведите, показывайте.
– Так уж больше часа, наверное.
Женщина ближе к пятидесяти, лежит, сопит.
– Свет включите, – попросил я, подступая с тонометром и термометром.
Не нравится она мне. Дышит поверхностно как-то, голова с подушки скатилась, ей явно неудобно, а не ляжет нормально. Следы небрежно вытертой рвоты на халате.
Короче, кое-как удалось выяснить, что плохо ей стало к обеду, трижды рвота была, послабило тоже пару раз, хотя с утра уже тошнило и она не ела ничего. Это вчера началось, вон и сыну тоже худо стало.
– А вчера что ели? – продолжил я допытываться.
– Что всегда. Щи свежие, макароны. Жора рыбки принес, они с Сашкой пиво пили, ну и я съела одну.
Смотрю, при упоминании рыбки и Томилина насторожилась. Тут и Сашка зашел. Бледноват парень. И глаза прямо как у матери, в разные стороны.
– Это у вас косоглазие наследственное? – на всякий случай спросил я. Хотя вроде о таком и не слышал.
– Да ты что… – Начал мужик, потом посмотрел на сына и на жену. – Фигасе, окосели… – удивленно протянул он.
– Короче, в больницу всех. В инфекцию. Ботулизм у вас. Рыбу где покупали?
– Да у метро, бабулечка торговала… Я вчера на поминках был, мужика из нашей бригады хоронили, выпили, конечно, домой шел, купил. Доктор, подожди-ка! – Похмельный потрогал свой живот, пожал плечами. – Я ничего не чувствую! Не болит, не корежит…
– Это потому, – начал объяснять я, – что ты водку бухал. Продезинфицировал себя изнутри от бактерий. А они, – я кивнул в сторону сына и жены, – нет. Беги, ищи соседей. Будем выносить твою супругу. Сейчас спецбригаду вызовем.
– Доктор, – мужик вдруг плюхнулся на колени перед Еленой и обнял ей ноги, – ради всего святого, вези сама, не жди никого! Век молить за тебя буду! Только спаси! Я сам ее на руках вынесу!
– Ладно, – подумав, сказала Томилина. – Вы ноги мои отпустите.
Жора и вправду вынес жену на руках к машине, помог погрузить ее на носилки. Свободных бригад не было – повезли обоих. В инфекционку летели с мигалкой, ибо женщине стало совсем плохо.
– У нее дыхательная недостаточность нарастает! – Томилина схватила «амбушку», начала помогать дышать.
Тут бы интубировать, да где же у нас такое на линейной бригаде? Я набрал кордиамин, уколол. Надеюсь, поможет. И тут пошло рвать сынка. Места в рафике не так чтобы много, а когда везешь двух пациентов, одного почти с остановкой дыхания, а у другого рвота и судороги… Хорошо еще, что ведро стояло практически у парня под ногами, на пол почти не попало.
– Фролов! – заорал я водителю. – Вызывай диспетчеров, пусть в инфекцию позвонят, дернут врача в приемный, скажи, тяжелую везем!
В приемное отделение мы женщину завезли еле живую – ее сразу на каталке увезли в реанимацию. Что там дальше с ней будет, одному богу известно. Хотя прогноз хреновый, конечно. Чем дольше без помощи, тем хуже. Да и сын ее, Сашка, тоже поплохел к концу поездки, из машины под руки выводили, голова как на нитках болтается. А дома еще ведь бодрячком держался.
Взял у Томилиной «амбу», понес под краном маску сполоснуть, а то потом точно забуду. Да и спешить некуда: Фролов загнал машину на дезинфекционную площадку, салон отмывает. Лена тем временем попросила телефон, пока там всех оформляли, позвонила насчет покупки машины.
– Завтра ждать будут! – сообщила она, выходя на улицу.
Сразу видно: деньги жгут руки девчонке.

* * *

Хорошая «троечка». Цвет только маркий – белый. Но я бы сам такую взял. Стояла в гараже, зимой не ездила. И за те четыре года, что числилась в эксплуатации, проехала аж пятнадцать тысяч. Ну ясно, не бита, не крашена. Однако сгноить машину можно и с нулевым пробегом, много ума не надо. А потом будешь бегать, искать знакомых крыло поменять. Или дверь. А уж если днище прогнило, так и вовсе, считай, еще одну машину купить придется. Потому что эту на чермет отправить проще, чем до ума довести.
Что в гараже – хорошо. Не ракушка, тут есть яма смотровая с переносочкой. Потом, конечно, выгоним на божий свет, поддомкратим, еще раз гляну. Я ходил вокруг «жигуля» и постукивал по корпусу, не теряя из виду хозяина. Он же не разведчик-нелегал с годами тренировок, на проблемном месте должен себя проявить. Но придраться вроде не к чему. Детали кузова родные, сварка заводская, пороги свои, ни капли ржавчины. Передние лонжероны – хоть на выставку отправляй. И в салоне все по уму, начиная от си-душек и заканчивая ковриками. Посмотрел под капот – мотор в меру грязный, специально никто не оттирал, пытаясь скрыть течи, провода не трогали.
Выгнали на улицу, обследовал все повторно, не поленился поддомкратить и еще раз на днище посмотреть. Ну обнаружил микроцарапину на картере. И все. Считай, почти новая машина, ничего не меняли. Защиту усилить – и катайся на здоровье, пока не надоест.
– Ну что, прокатиться надо бы, – сказал я, вроде как ни к кому не обращаясь.
Лена тут же ринулась к переднему сиденью. Хозяин машины, флегматичный дядечка лет пятидесяти, которого звали Аркадием Степановичем, сказал:
– Да вот тут вокруг гаражей проедьте, дорогу чистили, а сейчас здесь и нет никого. Я тут подожду.
Ну да, что переживать, Томилина ведь его хорошая знакомая, никуда не скроется.
– На руки полейте, пожалуйста, – попросил я его. – Не хочется в машину лезть в таком виде.
Я стащил с себя спецовку, которую надевал прямо поверх одежды, помыл руки и сел рядом с будущей хозяйкой.
– Поехали? – спросила Лена.
– Кто из нас за рулем? Давай осторожно.
Да уж, тот, кто дал ей права с третьей попытки, выписал Томилиной неплохой аванс. Учиться да учиться тут еще. Короче, если мне куда-нибудь надо будет, я Лену не буду просить подвезти. О чем и сообщил ей. Она даже обидеться толком не смогла, так сосредоточена была на том, чтобы не выпустить руль из рук и ни на секунду не упустить из виду дорогу.
– Так, давай поменяемся местами, – сказал я ей. – А то мы до вечера вокруг этих гаражей кататься будем.
– Ты куда поворачиваешь? – спросила Лена через пару минут, когда я свернул с дороги на колею, ведущую к посадке.
– Надо же попробовать, как она по снегу идет. А то в тепличных условиях да по ровной дороге любая таратайка проедет. А тебе на ней кататься.
Ну вот, как я и думал, здесь находится место, куда ездят парочки, которым негде провести время. За кустарником машину с дороги не видно, ехать недалеко. Сделали свое дело, развернулись и уехали.
Томилина сразу поняла, в чем суть мероприятия по проверке проходимости автомобиля в сложных дорожных условиях. Да и сам факт покупки такого масштаба на любую даму подействует, как самый мощный афродизиак. Так что начали мы лихорадочно обниматься и целоваться на переднем сиденье, а потом переместились на заднее.
Раздеть женщину в зимней одежде – это тот еще квест. А ведь потом надо еще помочь одеться обратно!
Проверку машина прошла и была признана годной по всем параметрам. Небольшой инцидент с ударом лба Лены о стекло был сочтен не влияющим на оценку.
– Ну что, будешь брать? – спросил я, переводя дыхание. – Амортизаторы хорошие. И печка… Не замерзли.
– Спрашиваешь! Особенно после таких испытаний!

* * *

Пока то да се, к Давиду я попал уже сильно после обеда. А сходить надо, узнать о продолжении хирургического вмешательства в организм солиста Большого театра. Да и просто проведать.
Ашхацава встретил меня, будучи в прекрасном настроении. Даже напевал что-то под нос.
– О, Андрюха, заходи! Будем обедать! Мне родственник привез всяких гостинцев с родины, пируем!
– Да мне бы домой. Веришь – после дежурства никак не доберусь.
– А чем занимался?
– Да знакомая попросила машину посмотреть, покупать собралась. Пришлось прокатиться, пощупать.
– Хорошая машина? – У Давида даже глаза загорелись.
– Ага, третья модель. Белая, правда.
– Ты раньше не говорил, что в машинах разбираешься.
– Так ты и не спрашивал. Рассказывай, что такой веселый?
– Да ездил к этому Борису, перевязку делал. Живут же люди! Квартира – как музей, честное слово! Боишься задеть что-нибудь, один антиквариат кругом, драгоценности с бриллиантами везде лежат… – Князь мечтательно вздохнул.
– Чем выше залезешь, тем больнее падать.
– Это да, – на секунду погрустнел Давид. – Но держится пока ведь! Обещал меня устроить в Бурденко. Хирургия, конечно же! У него там хорошие связи. Причем я даже не спрашивал, он сам разговор завел!
– Ну и хорошо. Лишь бы не забыл. Так что ты лучше пока свой научный кружок не бросай.
– Зачем бросать? Мне там все как родные уже! Звонил родителям вчера, сказали, после пятого курса машину подарят! Представляешь? Как белый человек буду!
Я вообразил черную «шестерку», тонированную вкруг, с литыми дисками и прочими пацанскими штучками и улыбнулся.
– Ну поздравляю. Там купят?
– Нет, здесь. У нас дороже намного получится. Тем более что ты поможешь, – улыбнулся Ашхацава. – Раз такой специалист, оказывается…
Тренькнул дверной звонок.
– Ждешь кого-то? – спросил я.
– А, так это мой дядя, наверное… – Давид встал и пошел открывать дверь.
Из прихожей послышалось «Мыши бзиа!», и на кухню зашел мужчина лет пятидесяти, похожий на абхазского писателя Фазиля Искандера: зачесанные назад черные как смоль волосы с проседью, крупный нос и рот с опущенными вниз уголками, тут же почти без перехода растянувшийся в широкую искреннюю улыбку.
– Здравствуйте! – громогласно произнес он. – Рад встрече! Андрей, да? Дава много про вас рассказывал! А я – дядя Темир!
– Здравствуйте, – ответил я. – Можно на «ты», наверное.
– Хорошо. Давид, сынок, давай, на стол накрывай! Гости у тебя, а ты голодом всех моришь! Стыдно должно быть!
Дядя Темир, казалось, заполнил все свободное пространство. Его голос гремел отовсюду. На столе будто сами собой появлялись тарелки с закусками, и скоро я уже перестал даже представлять, как такую кучу еды смогут съесть всего три человека. Еще минута – и я уже чувствовал, что мы волшебным образом перенеслись куда-то на берег озера Рица и вокруг не стены московской квартиры, а горы и сосны. Красота!
Мы сели, как сказал гость, перекусить на скорую руку. Интересно, что этот человек считает полноценным обедом? Грузовик с едой? Несмотря на протесты, мне налили стакан вина, дядя Темир сказал длинный кавказский тост. В нем было все – приятные слова гостю (мне), благодарность в адрес родственников и предков, всяческие пожелания. Ну вот прямо ощутил себя Шуриком из «Кавказской пленницы». Еще чуть-чуть – и начну «помедленней, я записываю».
Мы выпили, начали закусывать, и тут дядя Темир скривился, будто съел что-то горькое, и закашлялся.
– Извините, – сказал он. – Наверное, косточка в горло попала несколько дней назад, что-то мешает, даже язык неметь стал. Вы же врачи, а ну-ка гляньте, что там у меня. Покажите, чему вас там учили!
Через минуту мы с Давидом столпились возле стула, на котором сидел дядя. Ашхацава светил фонариком, наш пациент с помощью носового платка держал кончик высунутого языка, а я со столовой ложкой черенком вперед в левой руке и с пинцетом в правой пытался что-нибудь найти в глотке.
Косточки не нашлось, как мы ни старались. Но я обратил внимание на язвочку, довольно крупную, миллиметра четыре в диаметре, с белесым барьером по краям, почти у корня языка.
– Не болит, – спросил я, осторожно ткнув в нее сложенными браншами пинцета.
– Нет, а что там? – спросил дядя Темир.
– Язвочка на языке.
– Не болит; говорю, временами язык немеет, как после укола у зубного.
Блин, не очень хорошие подозрения появились. Я ощупал шею. Ого, да тут лимфоузлы уже повылезали с обеих сторон! Мы переглянулись с Давидом.
– Дело серьезное, дядя Темир, – осторожно начал я.
– Да не тяни, говори прямо, что ты там нашел! – Абхаз слегка побледнел – Что ты мне, как девочке, издалека начинаешь? Я мужчина, любую неприятность готов встретить!
– Возможно, у вас опухоль языка.
– Слушай, парень, говори прямо! Рак там?
– Скорее всего. Но тут без обследований тяжело сказать. Может, и доброкачественное что.
– Это можно лечить?
– Да, конечно.
– Ну и нечего печалиться! Веселись, пока живой! – сказал дядя Темир и широко улыбнулся. – Давид, сынок, что ты смурной сидишь, будто у тебя невеста убежала? Наливай вино, во рту сухо уже!

* * *

Через два дня позвонила Томилина. Вечером уже, часов в девять.
– Нас завтра к Лебензону вызывают, – огорошила она.
– Медали вручать?
– Ага, деревянные. По тому вызову с ботулизмом, помнишь?
– Да, а что там не так?
– Не знаю даже. К двум на подстанцию.
– Слушай, что с машиной? Оформили документы, нет еще?
– Вот завтра собирались, но я позвонила, отложила. После дежурства теперь.
– Ладно, встретимся на работе тогда.
Пришлось в институте даже к лектору подходить, отпрашиваться с профболезней. Хуже военной кафедры с политэкономией, честное слово. Но лучше потратить несколько минут на сказку о «текущей батарее», чем потом отрабатывать эту нудоту и с пятого раза реферат сдавать. А их сейчас руками пишут. Один мой приятель семь раз как-то сдавал вот так реферат – лектор каждый раз перечеркивал накрест лицевую страницу и писал «Тема не раскрыта». Переписывал он, правда, только один раз, потом менял титул. А у меня и так времени нет, чтобы еще на такие игры его тратить.
Лена уже ждала, сидела в женской ординаторской, что-то свое девичье обсуждали с коллегами. Вызвал ее в коридор, поздоровался.
– Что там случилось хоть?
– Приехала какая-то Светлана Тарасовна из Горздрава, говорят, три дня как назначили. Женщина та умерла, представляешь? А сын в реанимации, на аппарате. Вот нас песочить будут, что спецов не вызвали и двоих в машине везли.
Тут я задумался. Хоть и неприятно, но ожидаемо. Пациенты умирают, случаются разные проверки.
– Ты держись той версии, что свободных спецов не было – мы же отзвонились. – Я дождался кивка Лены, продолжил: – А везти надо было срочно из-за нарастающей дыхательной недостаточности. Да ты и сама знаешь, что я тебе рассказываю? Будет кричать – молчи, не оправдывайся. И объяснительную прямо здесь не соглашайся писать, требуй вопросы письменно.
– Томилина, Панов, заходите, – высунул голову в коридор Лебензон.
Да уж, пару месяцев назад он бы и сам помогал нас топить, а сейчас смотрит вроде как извиняясь: мол, ни при чем тут я.
Светлана Тарасовна выглядела… Короче, представьте типичную бухгалтершу из глубокой провинции, такую, знаете, в мешковатом костюме, с гузкой мышиного цвета жидких волос, чуть желтоватой от почтенного возраста блузкой под жакетом и практически без косметики. И сколько ни старайся, так и не сможешь представить, что она улыбается.
– Присаживайтесь, – кисло молвила она. – Я – старший специалист Горздрава Климович Светлана Тарасовна. У нас здесь разбор вызова, осуществленного бригадой семь седьмой подстанции скорой медицинской помощи…
Я чувствовал себя крайне неуютно. Дамочка капала ядом, облеченным в насквозь казенные формулировки. Говорила она монотонно, не пропускала ни одной мелочи. От первой до последней буквы зачитала обе карты вызова. Потом посыпались замечания. По ее мнению выходило, что Томилина со своим приспешником Пановым работает на скорой с единственной целью – похоронить все доступное нам население города-героя Москвы, причем самым изуверским способом.
Самое противное, что конца экзекуции не намечалось. Закончив с одним замечанием, клуша тут же выуживала второе – и так же занудно и монотонно.
Ароныч сидел как на иголках. И даже попытался защитить нас, сообщив, что мы отмечены как спасатели жизней и награждены Моссоветом и МГК. На что получил взгляд, полный даже не презрения, а какой-то брезгливости и замечание «Это к делу не относится». Да уж, если дамочка взята на должность новой метлой, то зверствовать она будет не только у нас, а по всем подстанциям, лишь бы доказать свою нужность и преданность новой власти.
Дверь кабинета вдруг открылась. Климович возмущенно зыркнула, но тут я впервые заметил у нее на лице что-то похожее на человеческую эмоцию. Что-то среднее между удивлением и разочарованием. Скосив взгляд, я увидел стоящего на пороге человека, которого в прошлой жизни я видел только на фотографиях, но в последнее время вспоминал его очень часто. В том числе и в этом кабинете. Главный врач Московской городской станции скорой медицинской помощи Николай Михайлович Каверин. Высокий брюнет в черном ботинке. В двух ботинках. Любит, значит, Юра жену свою Галю. Она попросила – он сделал. Вот так случаются чудеса в этой стране.
– Здравствуйте, не помешал? – спросил он. – Извини, Лев Аронович, задержался. Отвозил приказ о восстановлении в должности. Вы закончили уже? – спросил он Климович. – Я говорил с вашим начальником отдела, Буровым. Он мне сказал, что дело ясное, цитирую: «Бригада действовала в пределах должностной инструкции».
Светлана Тарасовна, внезапно как-то уменьшившаяся в размерах и вовсе не напоминающая саму себя, грозную и властную, неловко начала собирать свои бумаги в картонную папочку, зачем-то пытаясь завязать тесемочки. Молча встала и бочком, стараясь подальше держаться от нового старого начальника, начала пробираться к двери. Метнувшись к платяному шкафу, выдернула из него пальто, уронив на пол плечики, и почти выбежала из кабинета.
– Томилина, Панов, свободны, – облегченно вздохнул Лебензон, и я увидел, как Каверин, услышав мою фамилию, посмотрел на меня, потом на Ароныча, и тот едва заметно кивнул.
– Панов, останьтесь, – изменил свой же приказ завподстанцией. – Спасибо, Елена Александровна, идите отдыхайте. Я доволен вашей работой.
Да уж, тут отмазками про семейные вопросы не отделаешься. Надо срочно придумать какую-нибудь отговорку. Потому что взгляд Томилиной, которым она меня одарила, ничего хорошего не предвещал. На комплимент Лена не купилась – явно захочет узнать больше.
Дождавшись хлопнувшей двери, Каверин подошел ко мне и протянул руку. Я встал и ответил на рукопожатие.
– Спасибо, Андрей Николаевич, – сказал он. – От всей души благодарен. Даже не знаю, чем смогу отплатить. Есть идеи?
– Есть, – кивнул я.

Глава 12

– Прямо сейчас мне нужна восторженная характеристика с места работы для выезда за границу. На медицинский конгресс в Вену.
Лебензон с Кавериным обалдело переглянулись.
– Ты едешь на конгресс? – Николай Михайлович закурил. Я его поразглядывал. Выглядел он после недолгой отсидки неважно – помятый какой-то, осунувшийся. Взгляд не потухший, но сильно грустный. – В качестве кого?
– Содокладчик по теме ассоциированной с язвенной болезнью бактерии.
– Я вам, Николай Михайлович, рассказывал, – вмешался в разговор Лебензон. – Вроде бы наметился у Морозова новый поворот в лечении язвенной болезни.
– Кстати, Лев Аронович, – я повернулся к заведующему, – в ЦКБ набирают группу для клинических испытаний. Не хотите, так сказать, лично двинуть советскую медицину?
– В качестве больного?
– Да, нам будет полезен взгляд с противоположной стороны. Пока все выглядит так, что на разных этапах язвы придется применять разное лечение.
– Я подумаю… – Лебензон замялся, посмотрел на Каверина. Тот пожал плечами – явно не был против. – Характеристику мы тебе дадим. Если хочешь, я и в институт позвоню. Пересекались с твоим деканом как-то.
– Хочу, – покивал я. Поддержка подстанции не будет лишней.
Но больше я ничего не просил. Мне важнее, чтобы за Лебензоном и Кавериным продолжал висеть должок – мало ли как жизнь повернется, на скорой никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. История с ботулизмом была тому примером.
Вернувшись домой, я решил проверить межгород на новом номере и заказал звонок в Орел. Поговорил с матерью, узнал последние новости. Они не радовали. В стране нарастали проблемы с продуктами, в городе начались перебои с мясом, маслом. За ними выстраивались длинные очереди, которые часто заканчивались тем, что дефицита на всех не хватало. В районе прошло несколько военных похорон афганцев, причем погибшие прибыли на Родину в запаянных гробах. Ходили слухи, что местные партизаны расстреляли из засады конвой, ребята просто сгорели заживо в бензовозах.
– Мой дурак ругается на призывников, – вздохнула мама в трубке. – Дескать, в их годы такого не было, воевали как надо. А как надо-то? Сколько положили в прошлую войну? Миллионы погибли. И что? Сейчас также давай? И зачем нам этот Афганистан?
Риторические вопросы, на которые нет ответа.
– А потом что? Ребятки приедут из этого Афганистана злые, обученные убивать. Что они тут устроят? – продолжала причитать мама.
– Ничего не устроят. Фронтовики же после войны Сталина не скинули.
– Так без него же победы бы не было!
Вступать в опасные дискуссии по телефону я посчитал излишним: а ну как новый номер мои любимые опера из гаража поставили на прослушку? Быстро свернул разговор. Даже не сказал, что собираюсь в Вену. Недельное отсутствие никто и не заметит.

* * *

Про выездную комиссию для поездки за пределы нашей родины я не знал почти ничего. То, что было в фильмах и книгах, могло не соответствовать действительности вообще. Кто знает об этом лучше всех? Конечно же, тот, кто проходил это сам. Морозов толком ничего не сообщил. Поездки по странам народной демократии, всяким Болгариям с Польшами – не в счет. Это соцстраны. Да и не особо там зверствовали, так, задали пару вопросов про первого секретаря компартии, и все. Переносить опыт на капстраны автоматически не стоит – это Игорь Александрович сказал. Но у меня есть хороший знакомый – Николай Евгеньевич Шишкин, который по этим самым заграницам ездит в разы чаще, чем простой слесарь с завода «Серп и молот» – на рыбалку.
Позвонил Шишкину на работу. Без успеха. Вечером домой – Анна Игнатьевна сухо ответила: «Еще не приехал». На следующий день выловил только. Тему беседы обозначать не стал, напросился на визит. Благое дело, пропуск у меня есть, выданный еще в начале эксперимента с самозаражением, а коль скоро мероприятие не кончилось, так и отбирать его пока не стали. Зашел в кулинарию, купил пирожных к чаю. Даже если чаепития не удостоюсь, так все равно не с пустыми руками пришел.
– Выездная комиссия у вас будет в Институте питания, – просвещал меня Шишкин.
Он сидел за столом в своем кабинете, на столе горкой лежали истории. Проверять, наверное, принесли. В одной руке профессор держал кружку с чаем, а второй он воспроизводил дирижерские жесты, держа вместо палочки то самое пирожное. К месту вкусняшки пришлись.
– А спрашивать что будут? К чему готовиться? – поинтересовался я.
– А кто его знает, – дипломатично ответил Николай Евгеньевич. – По идее, особо зверствовать не должны. Вы же не туристами едете, а в командировку. Стандартные вопросы про компартию, газету. Инструктаж потом будет – да, утомительный. В первый раз все-таки в капстрану едете. Ну и на месте присматривать за вами плотно будут. За тобой – особенно. У тебя семьи нет, престижной работы – тоже. Вдруг поддашься на провокации и махнешь через ограждение. В любом случае не вздумай там какой-нибудь журнальчик эмигрантский с собой притащить, «Грани» или «Посев» какой-нибудь. Да и вообще первую поездку потерпеть лучше, без выкрутасов. А то потом и в Болгарию не выпустят, хоть ты что придумай.
Короче, единственное, что я вынес из этой беседы – захотят, так выпустят, а нет, то ты можешь рассказывать биографию товарища Франца Мури во всех подробностях и потрясать собранием сочинений Эльфриды Елинек или подшивкой «Фольксштимме», толку никакого не будет. А советы насчет эмигрантской прессы мне и давать не надо. Что там хорошего печатали до крушения Союза, я и так давно прочитал. Да и сознание, что в этом их НТС больше половины во время войны немцам сапоги лизали, вызывает чувство брезгливости, не более. Опять же, голимая пропаганда. Было бы из-за чего биографию себе портить.

* * *

Перед комиссией я чин по чину сходил в деканат, предупредил о грядущем отсутствии по уважительной причине. Случившийся на месте декан даже пожелал всего хорошего. Вот ведь жопа: видные ученые дрожат от осознания, что какая-то вошь из партийных органов может им жизнь попортить и не пустить за границу отстаивать интересы своей страны. Что с того, если там кто-то выпьет лишку или книжку не ту купит? Советская власть рухнет в одночасье?
Оделся я скромно, во все отечественное. Приехал загодя, зашел к Афине Степановне, поболтали немного. За время нашего общения та почти чопорная дама, которую я увидел в нашу первую встречу, куда-то пропала. Вместо нее теперь в моей жизни присутствовала острая на язык прагматичная женщина, которая даже какое-то подобие симпатии ко мне испытывала.
Вроде никакого страха предстоящее мероприятие не вызывало. Не то моя самоуверенность сыграла роль, не то предостережения Шишкина, которые намекали, что вопрос практически решенный и пора уже думать, на что потратить скудные суточные и какие консервы с гречкой лучше брать с собой.
Морозов отстрелялся первым, причем довольно быстро. Минут пять – и он вышел спокойный и уверенный в результате. То же самое случилось и с остальными членами делегации. Как под копирку: вызвали, зашел, несколько минут – вышел.
Я оказался последним. Крайним, если говорить на сленге суеверных летунов и альпинистов. Зашел. В комнате находилась куча народу – пятеро разновозрастных мужчин и четыре, соответственно, дамы. Женщины вызывали подозрение, что клонирование человека – дело давно освоенное и поставленное на поток. Все они были одного возраста, все с прическами типа «прощай молодость» и даже одинаковыми размерами одежды – пятьдесят восьмой, не меньше. Отличались они только цветом платьев фасончика «навстречу решениям ХХ съезда партии».
Среди мужиков выделялись двое представителей племени «я Ильича живым видел» – в заношенных однобортных пиджаках со скудными орденскими планками и юбилейными медалями «100 лет со дня рождения Ленина». Сидящая чуть поодаль от основной группы дама, наверное, секретарь (ей еще предстояло нарастить размера четыре до стандарта), зачитала короткое резюме – кто, что. Грамоты от Моссовета и МГК были упомянуты, и как раз после этого я почему-то подумал, что моя идеологическая подкованность и преданность делу известно чего доказана и вопросов быть не должно. Отнюдь. Я рассказал этим достойным людям краткую историю Коммунистической партии Австрии, без запинки сообщил имя товарища Мури и даже добавил от себя о таком замечательном члене партии, как товарищ Елинек, которая своими книгами всячески гнобит проклятый капитализм. Был даже готов поведать высокому собранию о судьбе борца с кайзеровщиной товарища Моцарта, замученного наймитами капитала, но это не понадобилось.
– В чью голову вообще пришла мысль отправлять на столь ответственное мероприятие студента? – бесстрастно спросил сидевший на правом фланге свидетель Ильича с высокохудожественным зачесом, начинающимся у самого уха. Увидев его, я почему-то подумал, что к такой голове можно приложить сканер штрихкодов из супермаркета, чтобы считать из чередования разных по толщине прядей информацию о товаре и цену. – За государственные деньги кто-то пытается своего протеже протолкнуть? Не вижу смысла в посылке товарища Панова за рубеж.
Ну чмо полуграмотное! Кто же тебя за язык твой сраный тянул? За державу переживает он, козел! И ведь остальные сидят китайскими болванчиками, молчат. Он что, родственник нашей псевдопереводчицы? Или просто говнюк?
– Вообще-то я являюсь одним из…
– Вас никто не спрашивает, кем вы там являетесь, – припечатал гад. – Можете быть свободны. – И победоносно осмотрел коллег. Ни одна зараза, в том числе и хлопчик из органов, самый молодой в компании, на мою защиту не встала.

* * *

– Я умираю!
Женщина театрально заломила руки, потом показала на грудь, шею. Я осмотрел соответствующие места. Послушал фонендоскопом сердцебиение, дыхание. Никаких шумов. Нацепил электроды ЭКГ. Глянул ленту. Тоже все в норме. Зубцы – какие положено, ничего криминального.
Посмотрел на Цинева, пожал плечами. Генерал страдальчески закатил глаза, повздыхал. И вот хрен ли он потащил меня на дачу к своей супруге – шестидесятилетней Зое Федоровне. Дескать, помог мне – помоги и ей. Меня даже особо никто не спрашивал. После моего звонка по выданному в прошлый визит номеру телефона помощник Цинева заехал на 1905-го года и повез не на Лубянку, а… да, в ту самую Пехорку, с которой началась история ждановского трупа. Именно там была дача генерала.
– Ну что там, доктор? – Зоя Федоровна заглянула в ленту, ничего там не поняла и страдальчески искривила губы.
– Я не доктор, фельдшер.
– Ну какая мне разница! Вы спасли Георгия Карповича, я вам целиком доверяю!
– Как, кстати, прошла операция? – Я повернулся к сидящему рядом в кресле генералу.
– Камень достали быстро, полчаса все заняло. В ЦКБ потом удивлялись моему везению – день-два, и желчный пузырь мог лопнуть. Спасибо тебе, спас.
Спасибо в карман не положишь, но я промолчал, померил давление супруге генерала. Ну повышенное слегка, но для пожилых людей это норма.
– Что со мной? – Зоя Федоровна все никак не могла успокоиться.
– А какие еще симптомы есть? – спросил я.
– Иногда ночью просыпаюсь – не могу заснуть. Сердце бьется сильно-сильно. В ушах часто шумит. А вот на днях…
Женщина начала перечислять все свои болячки, но опять же – в них не было ничего критического. Обычная старость. Которая, как известно, не радость. Я смотрел на нее, на генерала, которому, похоже, жена уже давно мозг выклевала на тему своих болезней, и не представлял, как помочь. Тут психотерапевт какой-то нужен, может, и таблеточки, которые купируют повышенную тревожность.
– Вам бы пройти диспансеризацию в ЦКБ, – наконец придумал я, как соскочить с этой бессмысленной истории. – Там есть узкие специалисты по слуху и по сердцу…
– Да была я недавно в Кремлевке, – отмахнулась Зоя Федоровна. – Полы паркетные, врачи анкетные. Талдычат свое…
– Зоинька, ты иди, распорядись, чтобы нам к чаю накрыли… – Цинев понял, что из всей этой истории с моим визитом ничего не выгорит, выпроводил супругу прочь из кабинета. – Давай, рассказывай, чего звонил-то. Вроде с МВД все вопросы решены, не должны они тебя трогать.
– И не трогают пока, – покивал я. – Есть другая проблемка.
Рассказал про выездную комиссию, про палки в колеса.
– Я позвоню. – Цинев что-то черкнул себе в перекидном календаре. – Порешаем твой вопросик. Только имей в виду. В группе будет человек от Комитета – не болтай лишнего. Это во-первых. Во-вторых, сейчас было распоряжение по границе – трясти на предмет вывоза нелегальной валюты. Скупают некоторые предприимчивые граждане валюту и везут затариваться дефицитом. А это восемьдесят восьмая статья УК.
– «Нешто я-то не пойму при моем-то при уму», – пошутил я из Филатова.
Генерал хмыкнул, продолжил:
– По поездке отчитаешься куратору – могут быть на форуме интересные для нас люди.
Это меня в вербовщики, что ли, хочет определить? Я нахмурился.
– Не волнуйся. – Цинев заметил мою мимику. – Никто тебя в разведчики не определяет. Просто будь чуть внимательнее. Ты поможешь Комитету – Комитет тебе. Улавливаешь?

Не смогешь – кого винить?
Я должон тебя казнить.
Государственное дело —
Ты улавливаешь нить?..

В этот раз я промолчал, только кивнул.

* * *

Первый день весны выдался хоть и морозным, но солнечным. С отличным настроением, которое мне не смогла испортить даже давка в общественном транспорте, я пришел на работу, принял оборудование у предыдущей смены. После чего с улыбкой отправился на утреннюю конференцию.
И вот там мой оптимизм сильно так подувял – Лебензон устроил показательную порку бригадам. Причем повод у него был железобетонный. Карты. Не игральные, а те, что заполняются на выездах.
– Орлова! – Главврач воткнул свой палец в пожилую врачиху. – Кто написал в карте при первичном осмотре «Женщина сорока двух лет лежит на кровати и ритмично стонет»?!
Народ в зале оживился, послышались смешки.
– А ну тихо! – рявкнул Лебензон, выбирая из пачки вторую карту. – Тут все почти отличились, будет повод посмеяться. Безобразие, совсем распустились. Адамчук!
Встал молодой врач, который только недавно появился у нас.
– Это что за явление?! Голова в инородном теле?
– Ну, там пациенту жена кастрюлю во время ссоры надела на голову. Снять не смог, начал задыхаться. Вызвали скорую.
– Так и надо писать! Кастрюля на голове, асфиксия!
Врач пожал плечами, сел.
– Томилина!
Я обернулся. Лены в зале не было – опаздывала. Встал за нее.
– Ты Томилина?
Ответил цитатой из «Приключений Шурика»:
– «Я за нее».
Пришлось слегка нахмуриться, намекая, что у нас с главврачом теперь «особые» отношения. Моя мимика была понята, Лебензон начал мне мягко выговаривать за еще одну кастрюлю. Лена, заполняя карту, ошиблась в профессии пациента. Вместо пескоструйщик написала «пескастрюльщик».
Смешки в зале усилились, главврач снова заткнул всех, поднял моего соседа – доктора Гаврилова. Начал выяснять у него, что значит «ПИС в норме». Тут уже не выдержал я – заржал в полный голос. Сквозь смех услышал, что это «печенка и селезенка». А что, бланк маленький, все не уместить, вот и сокращают кто во что горазд. Дальше было «Сердце больного и он сам ритмично бьется…», «По словам больного, ему очень помогает настойка боярышника…» и финальное «Больная от госпитализации отказалась, мотивируя это слабым здоровьем, а также тем, что она не больная, а маляр…».
Вот вроде и была порка, а по факту все вышли с конференции в отличном настроении – считай, посмотрели «Вокруг смеха». Сразу два выпуска подряд.
Прямо у входа в подстанцию я столкнулся с бегущей Томилиной. Лена на морозце раскраснелась, прическа у нее мило растрепалась, и была она чудо как хороша.
– Я сильно опоздала?!
– Фатально, – засмеялся я. – Лебензон тебя уволил. И меня заодно.
– За одно опоздание? – Томилина приоткрыла пухлые губки. В глазах у нее появились слезы.
– По совокупности. – Я поиграл бровями. – Но нас готовы взять в ЦКБ.
– Кем?
– Тебя – начальницей всей скорой службы.
– Все ты врешь! – Лена ударила меня по руке, вытерла глаза. – Какой же ты…
– Ладно, хватит эмоций. И опозданий, кстати, тоже. Давай работать, смену я принял, в машине все в порядке.
Лена побежала переодеваться. Вовремя, потому что буквально через минуту нас позвали на вызов. Тут бы и в армии времени не хватило, не то что даме, хоть и врачу скорой. Поэтому командир нашего экипажа закончила облачаться в спецовку уже в машине.
– Куда едем? – спросил наш водитель Фролов, когда Лена села в машину.
– Профсоюзная, сто двадцать три, палеонтологический институт, – ответила Томилина. – Руку сломал, мужчина, пятьдесят девять.
– Пале… Куда? – переспросил он.
– Про динозавров всяких, – объяснил я. – Раскопки ведут.
– Это в Москве, что ли, их копают? – полюбопытствовал Фролов. – Где, интересно?
– Копают большей частью в местах пустынных и малодоступных, а тут академики всякие.
– Это уж как водится, – философски вздохнул водила и замолчал.
К этому институту заезжать пришлось не с самой Профсоюзной, а с какого-то ответвления, через проходную. Здание палеонтологов чем-то у меня сразу начало ассоциироваться с фильмом «Чародеи». Там еще был эпизод, где артист Фарада бегает по коридорам и не знает, где выход. Вот и здесь – куда ехать, неизвестно. Вахтера на проходной не было, открыты ворота, да и все.
Мелко семеня по газону, в нашу сторону откуда-то выбежал кругленький мужчина, смешно размахивая руками.
– Извините, не увидел, с предыдущими задержался.
На странноватое замечание никто внимания не обратил – мало ли кто что до нас делал.
– Куда идти? – спросила Томилина, вылезая из машины. Концовка вопроса получилась несколько смазанной, потому что она поскользнулась и едва удержалась на ногах.
Глядя на нее, я с сумкой и шинами выгружался максимально осторожно.
– Ох уж эта гололедица, – вздохнул встречающий. – Вот из-за нее все и случилось. Пойдемте, покажу.
Мы двинулись в фарватере по газону, потому что по дороге идти было невозможно – натуральное стекло. Удивительно, что рафик наш не носило по такой поверхности. Или я просто внимания не обратил?
– Вот тут, за углом, – показал мужик, остановившись на краю газона. – Осторожнее, скользко.
Я ступил одной ногой на дорожку. Вроде стою. Слез и пошел вперед. Сзади хрустнул ледок под подошвами сапог Елены.
– Хоть бы объяснил толком, куда идти, – сказал я, чуть повернув голову в сторону.
Это были мои последние слова в вертикальном положении. Земля почему-то выпрыгнула из-под ног, перевернулась и начала стремительно приближаться сбоку. Самое обидное, что упал я животом на наш чемодан, недовольно звякнувший при приземлении на него. В следующую секунду на меня сверху рухнула Томилина, и мы поехали по мартовской гололедице дружным коллективом. Можно даже сказать, предельно тесно спаянным. Полет был недолгим, метра три, наверное, но памятным.
Охая, мы начали подниматься и, ползая на четвереньках, собирать разлетевшиеся шины. Только после этого мы обнаружили пострадавших. Я даже попытался проморгаться, думая, что у меня в глазах двоится. Восемь. Семь взрослых и мальчишка. Из них двое медиков. Эти баюкали поврежденные руки. Остальные сидели под стеной, метрах в десяти от крыльца. Стоял тихий стон, кто-то даже плакал.
– Ничего ж себе! – оценил я обстановочку.
Такой жести я не ждал. И что это чувырло нас не предупредило? Такого травмпункта на выезде я и в той жизни не видел, а в этой и подавно.
– Слышь, болезный, – подал от нашей машины голос Фролов. – Ты песочку посыпь хоть, что тут встал сусликом? Как доктора оттуда вытаскивать будут пострадавшего? – Это наш водитель еще толпу пострадавших не видел.
Раньше не дошло до этого кренделя, что ли? Развернулся и метнулся куда-то. Я по стеночке потихонечку двинулся к куче. Интересно, где машина первой скорой? Как-то я их не заметил. Стоят за очередным углом, что ли?
Слышу, Томилина пыхтит сзади, но смотреть не стал: один раз уже оглянулся. А медики не наши, не помню таких что-то. Другая подстанция. Ладно, потом родственные связи выяснять будем. Надеюсь, они тут не только конечности себе ломали, но хоть какое-то подобие сортировки провели. В любом случае всеми сразу мы заняться не сможем.
Коллеги не подвели.
– Мальчишку сначала посмотрите, он головой ударился, – сказала та из них, что сидела, баюкая правую руку на груди.
Стоп, а что мы подмогу не вызвали? Падение вышибло остатки мозга?
– Фролов! – крикнул я. – Звони диспетчерам, пусть помощь высылают! Восемь пострадавших здесь! Три бригады минимум! Лучше четыре.
Я дополз до пацана. Блин, а мальчишка совсем хреновый. Тоже перелом, только основания черепа. Из носа юшка кровавая течет, «глаза енота», хоть студентам показывай. Поднял веки – да тут анизокория такая, что и слепой заметит: один зрачок почти на всю радужку, на свет реакции нет. Ёпрст, а вот это резкое сгибание рук и ног будто судорогой, оно как называется? Горметония? Неважно, это как раз говорит о крайне плохом прогнозе. Будто все, что я раньше заметил, не о том же самом практически визжит.
– Что с ним, доктор? – ожил мужчина, на коленях которого лежал пацан. Этот, судя по неестественно согнутой ноге, с переломом голени.
Не отвечая, я снял куртку, бросил на землю. Ну да, носилки я не взял, понадеялся, что машина ближе подъедет. Ладно, сейчас Фролов мне их бросит, по льду вытащим. Пока волоком.
– Пока ничего не скажу. – Мне наконец удалось аккуратно перетащить парня на куртку. – В машину отнесу, там посмотрим.
Ну да, скажи сейчас, что мальчик умирает, начнется паника и вопли. Попытаемся оттянуть это дело.
– Ты куда? – тихо спросила Томилина, возившаяся с сумкой. Ну да, времени меньше минуты прошло.
– У мальчика перелом основания, умирает, – тихо прошептал на ухо ей я. – Потащу к машине. Ты тут смотри пока, кому можно, шины накладывай. Сначала займись тяжелыми, вон мужик тоже за голову держится. Как бы не ЧМТ…
Лена посмотрела на пацана, потом – на мужика, охнула, в глазах опять избыток жидкости.
– Не вздумай! – шикнул я на нее. – Работай давай!

Глава 13

Фролов, к счастью, никуда не делся. Он стоял у машины. Увидев меня, тянущего по льду куртку с пацаном, он открыл салон и начал доставать носилки. Тут меня осенило. Вот же баран! Чем я собираюсь лечить пострадавшего? Шаманскими плясками? Так у меня даже бубна нет. Я вернулся к Томилиной и вытащил из сумки бинты.
– На, держи, накладывай шины пока, я чемодан заберу.
Она только кивнула. Я вернулся к мальчишке. Блин, секунда там, две сям – так время и уходит. Носилки уже стояли внизу. Вместе с курткой уложил на них тело. Сколько там, килограммов тридцать от силы, мелкий совсем. Кое-как выбрался из этой ледовой ловушки, водитель к тому времени уже заднюю дверцу в салоне закрывал.
– Позвони еще диспетчерам, спецбригаду на ребенка с ЧМТ, тяжелого, – бросил я водителю и полез в машину.
Так, сначала воздуховод, а то сейчас язык западет, а от этого точно лучше не станет. Я порылся в инвентаре и выудил детскую эску, изогнутый «свисток», который время от времени замечал в вещах. Сгодился, блин. Уж лучше бы и дальше лежал бесполезным грузом.
Расстегнул одежду, осмотрел. Вроде больше никаких повреждений. Как будто от этого легче станет. Давление – сто на шестьдесят. Много это или мало для его возраста? Вот что не было никогда сферой моих интересов, так это педиатрия. Помнил только формулу для расчета дозы лекарства в зависимости от возраста, так это любой скоропомощник знает, сколько ни выпей.
Тут у пацана опять случились те самые судорожные сгибания конечностей, научное название которых я снова забыл. Ладно, поставлю ему на всякий случай капельницу, просто чтобы венозный доступ был, и реланиума кубик сделаю. Вряд ли это ему навредит.
Пока возился с инъекцией, Фролов на улице гонял завхоза, притащившего песок. Вроде даже подзатыльник отвесил. За случившееся этому клоуну и кол в задницу мало.
Спецы приехали неожиданно быстро. Может, рядом где-то были. Да и не волынят обычно детские вызова. К сожалению, ничем хорошим я их порадовать не смог – когда перегружали мальчишку в их машину, у него уже началось дыхание Чейн-Стокса. А оно – как звонок из похоронного бюро с нетерпеливым окриком «Ну что вы там возитесь?».
– Куда повезете? – спросил я у доктора. – Там просто отец его внизу с переломом голени. Чтобы знали хоть, где искать.
– В первую. Там нейрохирургия, да и ближе всех.
Хлопнула дверь, и спецы уехали. А я вернулся к нашему травмпункту. Ого, живительный пендаль помог улучшить дорогу в разы. Не то чтобы все было посыпано как следует, но по крайней мере до угла я уже добрался на своих двоих, а не ускоренным способом. Пока суд да дело, Лена успела наложить целых пять шин на руки. Правильно, эти сейчас и сами потихонечку пойдут. Помогу всем выйти, конечно же, но возиться с ними уже не надо. Разве что анальгин уколоть, но потерпят.
Вот отцу мальчика, или кем он там ему приходится, надо наркотик колоть, просто так шину ему на согнутую чуть не под прямым углом голень не наложить. Но мужик ждал известий о мальчике. А что ему скажешь? Отправили в первую городскую с черепно-мозговой травмой, ищите там. Видать, врал я не очень умело, он сразу начал убиваться: мол, зачем только согласился Сашку в музей отвести. Посмотрел динозавров…

* * *

Статья в февральском «Терархиве» вышла. Правда, сам журнал я увидел во вторник, четвертого марта. Красота. Две публикации за такое короткое время – это дорогого стоит. Конечно, если бы не Морозов со своими связями, ничего бы до сих пор не было. Лежали бы статейки, ждали очереди. Надо хоть для порядка спросить, небось, пришлось в редакциях двери ногой открывать из-за того, что руки заняты. Сейчас и сделаю.
– Игорь Александрович, – я положил журнал на край стола, – шкурный вопрос.
– Двадцать рублей максимум, у меня с собой больше нет, – ответил он, не отрывая голову от бумаг.
– Да я как бы наоборот. Вы же потратились, наверное, когда организовали публикацию? Может, надо как-то разделить расходы?
– Андрей, послушайте. – Морозов выпрямился и посмотрел на меня. – Вы сколько получаете?
– Сорок стипендия, на скорой рублей семьдесят…
– И богатых родителей у вас тоже нет, – добавил он. – Я помню, ваша мама работает окулистом в Орле. Во-первых, получаю я чуть больше, во-вторых, не особо я там и потратился. И в-третьих, самое главное: ваш вклад в это исследование гораздо больше, чем пара бутылок коньяка. Так что забудьте.
– Но премию – пополам. Любую, – улыбнулся я.
– Дожить еще надо до той премии.

* * *

По столице ходят слухи, что Марк Захаров ставит какую-то убойную рок-оперу с Караченцовым в главной роли. И, дескать, музыкальная часть уже записана композитором Рыбниковым, и избранные люди даже могли все послушать. И не где-нибудь, а в… церкви Покрова в Филях! Скандал почище «Иисуса Христа – суперзвезды».
Причем эти слухи мне почти одновременно пересказали Лиза на одной из пар и Лена во время последнего дежурства. На этом закон парных случаев не закончился. Обе дамы достали билеты… на «Ва-банк». Шишкина – на премьерный показ в Домжуре, Томилина – в Доме актера на Арбате. Если Лизе – я тут даже не удивился – помог, как всегда, папа, то Лене я устроил настоящий допрос. Она сначала отвечала уклончиво, потом призналась: подарок бывшего пациента. Поломанный у палеонтологического музея, некто Игорь Иванович. Томилина произвела на обкомовского сотрудника неизгладимое впечатление, он разыскал ее через подстанцию и теперь настойчиво зазывает на свидание.
– А по его билету, значит, иду я?
– Ну, он мне не нравится, а никаких условий Игорь не поставил, просто передал конверт с билетами и номером своего телефона.
Фильм «Самая обаятельная и привлекательная» еще не снят, поэтому я не могу пересказать Лене сцену между Муравьевой и Абдуловым, когда последний притащил на концерт Джанни Моранди свою подружку. Третьей.
– «Ва-банк», конечно, хорош… – Я поиграл бровями, намекая на непростую ситуацию. – Но как-то некрасиво получается.
– Думаешь?
Томилина расстроилась.
– Впрочем, давай сходим. Мы и так мало времени проводим вместе. Работа, у меня еще эта дурацкая учеба…
Честно сказать, новизна ощущений от Сеченовки сильно поблекла. Медицинским предметам я и сам мог учить студентов – и преподаватели подспудно это чувствовали. Придирались, устраивали внезапные контрольки «под меня». Всякая идеология, которой нас пичкали – марксизм-ленинизм и прочее, – ничего, кроме рвотного рефлекса, не вызывала. Мне кажется, даже сами лекторы не верили в то, чему учили. Ну какое построение социализма в отдельно взятой стране?
– Встречаемся редко, – покивала Лена. – Ты постоянно занят…
– А ты как-то не торопишься у меня в квартире оставаться. Почему, кстати? Родители же в курсе.
– Боюсь привязаться к тебе окончательно, – тяжело вздохнула Томилина. – Ты красавчик, эти есенинские кудри… Думаешь, я не вижу, как наши станционные девки на тебя смотрят?
Я закашлялся. Это было чистой правдой. Из последнего: фактурная докторша из десятой бригады притащила мне собственноручно испеченный торт, позвала пить чай к себе домой вечерком. Такая же, как и Томилина, разведенка, только, как я выяснил, еще и с ребенком. Про которого она при попытке меня заполучить умолчала. А когда я спросил напрямую, что-то промямлила про родителей, у которых сейчас живет сын.
– Кудри состригу, – отшутился я. – Тем более что нас уже предупредили насчет морального облика в Австрии. Говорят, австрийки шибко падки на русских мужчин, готовы предоставить им политическое и сексуальное убежище.
– О чем я и говорю! – Томилина разозлилась. – Все у тебя шуточки, все с подколкой.
Рыжая «зажигалочка» вспыхнула красными пятнами, попыталась отобрать билеты. Не тут-то было.
– Вот, кстати, про юмор… – Я билеты не отдал. – «Ва-банк» – потрясающий фильм. Из тюрьмы выходит старый вор-медвежатник, который, придя домой, обнаруживает, что жена уже нашла ему замену в лице комиссара полиции. – Тут я покачал пальцем перед носом Лены. – И это еще не все злоключения главного героя. Потом он выясняет, что и в тюрьму попал не просто так – его подставил богатый друг-банкир…
– Откуда ты это можешь знать?! – Томилина перестала выдергивать у меня из руки конверт, закусила губу. – Фильм только выходит в прокат!
– Писали в журнале «Советский экран».
– Про измены?
– Про фильм.
– И что же там дальше?
– И как с этим справится наш герой? – опять пошутил я. – Все на просмотр картины второй! Думаю, будет продолжение. «Ва-банк-2».
– И все-то ты знаешь! – Томилина уперла руки в боки. – И обо всем имеешь собственное мнение. Даже о фильмах, которые не вышли в прокат и еще не сняты.
– Вот такой классный парень тебе достался!

* * *

Тему с обкомовцем я просто так не оставил. На конверте был написан телефон Игоря Ивановича, и я по нему позвонил. Это оказался – и я даже не удивился – рабочий номер, и трубку взяла секретарша. Мне повезло – товарищ ушел на совещание. Я наврал, что мы с Игорем Ивановичем ударились в автомобильной аварии. И теперь я везу ему домой деньги. Передать родственникам. Ибо виноват. А вот домашний номер он мне не оставил. Наивная секретарша продиктовала нужные цифры. Которые я тут же набрал. Отозвался еще один женский голос.
– Мне бы супругу Игоря Ивановича Ларису Матвеевну услышать…
– Я Ольга Николаевна, – ответила женщина. – А в чем дело?
Я повесил трубку. Понятно. Лене попался такой же ходок, как и я сам. О чем мы ее и проинформируем, если обкомовец продолжит добиваться благосклонности московской скорой.

* * *

Наверное, я скоро стану злостным прогульщиком. Только соберешься на занятия – и на тебе, очередное неотложное дельце, которое даже перепоручить никому нельзя. И снова царственная дочерь Галя не дала скучать.
Давид позвонил мне в шестом часу утра, когда самый сладкий сон, который разрушают только сволочи и подлецы. Остальные категории проходят по разряду обсценной лексики. И куда мне отнести товарища князя? Ладно, потом разберусь. И отомстю.
– Позвонил наш друг Боря, – без всяких предисловий в виде «привет» или «извини» начал Давид. – Там у девчонки беда по твоему профилю.
Конспирация – наше все. Только эвфемизмы и недомолвочки: догадайся, мол, сам. Ладно, дружище. Прощен, но не до конца.
– Адрес сказали? – поинтересовался я самым главным, при этом непроизвольно сорвался к концу фразы в мощный зевок.
– Да.
– Бери такси – и ко мне, буду на углу ждать.
Оделся я быстро. Уже стоя на улице и прячась от свежего весеннего ветерка, подумал, что знал бы – позавтракать можно было бы. А то только и успел зубы почистить. Понадеемся, что у клиентки не дадут с голоду умереть.
Такси остановилось, не поворачивая во двор. Я уже и сумку давно перестал держать, поставил у своих ног, и триста раз подумал, что ношение подштанников – не такая уж и плохая идея, которой я совершенно напрасно пренебрегаю в угоду непонятному здравомыслящему человеку франтовству.
Сегодня я для разнообразия плюхнулся на самое мужское из всех возможных переднее сиденье и сразу же протянул ноги вперед для того, чтобы все же разморозить суставы.
– Только я не взял ничего, – подал голос с заднего ряда Давид.
– Не переживай, у меня все есть. – Тут я задел сумку, в которой звякнули флаконы. – Ты в прошлый раз хорошо по снабжению сработал.
– Не рановато ли бухать едете? – влез в разговор таксер.
– Это вы для поддержки беседы или с какой другой целью интересуетесь? – укоротил я словоохотливого водилу.
Тот надулся сычом и в отместку включил громче радио. Традиционные вести с полей. Пофиг, что они под снегом, вести с них не кончаются никогда.
– И приемник, пожалуйста, потише сделайте, – не выдержал я через минуту. – А лучше совсем выключите.
А что, я пассажир, денежки мои. Кто платит, тот и музыку заказывает. Многие не знают такого своего священного права и слушают все, что заблагорассудится таксисту – от таджикского фолка до автохтонных напевов типа «Ой, мама, приедь ко мне на зону». А я вот тишину люблю. В ней хорошо думается с закрытыми глазами.
Ну вот, не посмотрел, как называется дачный поселок, куда мы приехали. Да что населенный пункт, я так быстро начал медитировать, даже шоссе, по которому из Москвы выехали, и то не заметил.
На этот раз никаких шлагбаумов и суровых хлопцев. Все тихо и камерно. Снаружи, по крайней мере. Но не успели мы из машины вылезти, как на крыльцо выскочила какая-то дама средних лет, в расстегнутом пальто с лисьим воротником.
– Сюда, сюда проходите! – позвала она.
Такси развернулось среди сугробов на обочине и помчалось назад в столицу. За два счетчика – в любую глушь. Этот девиз таксистов абсолютно верен. За три водила уже должен носить на руках.
Дачей это сооружение назвать трудно. Натуральный дом, приспособленный для круглогодичного проживания. Ничего выдающегося, на первый взгляд, но когда начинаешь прикидывать площадь, добавляешь второй этаж, да все это в кубы – в двадцать первом веке на одном отоплении такой избушки разориться можно. По нынешним временам – дорого-богато. Цветные телеки, импортные магнитофоны с колонками и прочие хрустали показывают, что тут вам не там. Хозяева жизни.
Галина Леонидовна страдала на втором этаже, в отдельной спальне. Вроде и убрано, но если присмотреться, то видны следы недавнего загула. На подоконнике – тарелка с окурками и объедками забытая стоит, в углу – пустые бутылки, вперемешку от алкашки и минералки. Ну и запах, такой ни один нарколог не перепутает ни с чем. Неделя примерно, не меньше, как на мой просвещенный взгляд.
Пациентка лежала на спине и шумно дышала. Наверное, пыталась найти облегчение во сне. Проблема только в том, что сна уже нет. Это обстоятельство, помноженное на невозможность похмелиться, и составляет основу мучений. А как же: ни есть, ни пить не получается, все тут же вылетает из организма, все болит, сушит… Это вам не банальная болезненность, когда накануне последний стакан оказался лишним. Нетушки, это реально хреново.
– Кто там… выключите свет… – хрипло озвучила свое пожелание Галя.
– Это врачи приехали, Галочка, – вылез вперед неведомо откуда взявшийся Боря. – Сейчас тебе легче станет, не переживай…
– Иди в жопу, Боря, – просипела болящая. – Налей мне сто граммов.
Ну это и вовсе не оригинально. Я отошел в сторону, чтобы не обрызгало. Впрочем, встретившая нас дама была готова и к такому. Тазик уже жил под кроватью. В него утренняя соточка и отправилась.
Как-то один мой знакомый фельдшер философски сравнил запой с засорившейся канализацией. Дерьму некуда деваться из организма, а как переполнится, тут и наступает тот самый значимый момент, когда без специалистов справиться очень трудно. В таком состоянии и судорожные припадки случаются, и сердце сбоить может, вплоть до полной остановки. Ну и знаменитая белочка отсюда. А уникумов типа солиста группы «Моторхед», который как-то признался, что похмельем никогда не страдал, потому что для этого пришлось бы протрезветь, в природе крайне мало. Печенка не железная.
Ну ладно, пора начинать. Это только кажется, что всех откапывают одинаково. А вот и нет. В этой процедуре тоже нюансов много. И сделать ее можно так, что клиент потом еще три дня мучиться будет и плавать при этом известно в чем. А можно через несколько часов вполне вменяемого и даже чуточку работоспособного человека получить. Вот у нас второй вариант. Чтобы хорошо стало. Так что не жалеем витамины и электролиты, седативные и общеукрепляющие. Ну и под конец – мочегонное, провести форсированный диурез, выплеснуть максимум гадости из организма мощной волной.
Галя лежала тихо, спала без сновидений. И нам хорошо, и ей полегче. А то с бодуна люди иной раз болтают лишнего, а оно нам надо потом объясняться с КГБ? Во многом знании… Так что мы ни с кем тут не знакомились, обходились обезличенными «извините», «пожалуйста». Универсальное обращение, кстати. Один мой знакомый, так и не решивший дилемму именования тещи – мамой или по имени-отчеству, – пять лет так ее называл, и ничего. Чайку нам соорудили, с бутерами. И натюрморт с бычками очистили, чтобы воняло поменьше. Все путем, короче. Без происшествий. Как говорится, запомнить нечего. Я так люблю больше всего.
Под конец царственная пациентка даже бульончику теплого выпила. Полстакана, может, да больше пока и не требуется. Желудку отдохнуть тоже надо. Вот и славно. Рассказать, как пить антидепрессанты и прочее добро. А после этого – контроль давления после первого похода в туалет, и по домам. Денег с клиентки я решил не брать. Точно Давид сказал: такие знакомства дороже материальных благ. А так она должна будет. Если не сочтет услугу само собой разумеющейся.
Казначеем на этот раз выступал Буряце. Вполне так оправившийся от пореза. Он, конечно, на барские жесты типа пары тысяч не глядя не размахивался, но заплатить попытался весьма щедро. Держал в руке довольно большой ворох, состоящий из четвертных и полтинников.
Я буркнул «не надо» и попробовал его обойти. Но тут подала голос Брежнева:
– Чудной ты парень, Андрюша. Другие пытаются выцыганить у меня чего, надоели совсем. А ты раз попросил, да и то не за себя, за чужого… – Она тяжело вздохнула, поворачиваясь на бок. – Бери, не обеднеем. От чистого сердца, возьми, не обижай меня.
Тут она всхлипнула от собственного благородства, и я подумал: «Раз мы такие классные ребята, то будем с денежкой». Работали все же.

* * *

– Дурные деньги. – Давид вертел в руках пачку с тысячей рублей. – Даже не знаю, что с ними делать?
– Положи на сберкнижку и забудь на время, – посоветовал я. – Машину будешь брать, получше возьмешь. И вообще, жить надо скромнее. А то никакая Галя не спасет, если за задницу прихватят.
– Это почему?! – набычился князь, размахивая рукой. Мы уже полчаса пытались поймать частника, но все как-то не складывалось.
– Еще неизвестно, что с ней самой будет, когда папаша окочурится.
– Да, Ильич по телеку совсем плохо выглядит, – согласился Давид. – Но ты-то сам – хату хапнул, на Домбай съездил…
– Квартира кооперативная, все документики в порядке. А Домбай вообще ни к чему не пришьешь, да и на него профком бабки выделил. О чем тоже все бумажки есть.
Мы наконец поймали «копейку», пообещав водиле червонец, залезли в салон.
– Нет, все-таки платить такие деньги за такие простые процедуры… – прошептал мне на ухо Дава.
– Они тебе не за процедуры платят, – так же тихо ответил я. – За молчание. Усек? – Дождавшись кивка, спросил: – Как там дядя?
– Чуть не забыл. Дядя Темир передает тебе… – Парень достал из внутреннего кармана золотую печатку. Боже, какая пошлость…
– Убери! Сейчас же! Так и до обиды недалеко! Я с друзей магарыч не беру!
Ашхацава засопел и кольцо спрятал. Оскорбить друга – тяжкое преступление, в тройку самых-самых входит. Ну я так думаю, по крайней мере.
– Кстати, что там с ним? Анализы сделал?
– Гистологию ждет… – хмуро ответил Давид.
Мы даже на занятия успели. На третью пару, правда, но на политэкономию. Просветились мудростью вождя, которой тот поделился с нами в гениальной статье «Как нам реорганизовать Рабкрин». Если что, я не ерничаю, а препода цитирую.
После пар пошел в деканат. Надо же уведомить власти, что я пропущу занятия по уважительной причине. А то в Вене могут справку и не дать. Что потом сдавать? Так что соломки подстелим.
В своем углу одиноко сидел Клочков. Даже секретарши Виктории не было. Наверное, умчалась по своим важным делам, оставив старшим за себя доцента. Ну и ладно, мне какая разница, сообщу ему.
– Здрасьте, Антон Васильевич, – подошел я к нему. – Мне бы заявление написать, буду отсутствовать на занятиях с девятнадцатого по двадцать пятое. На конгресс еду.
– Деканат вас, Панов, ни на какие конгрессы не посылал, – буркнул Клочков. – Заявление пишите, приедете – пропущенные занятия отработаете.
Ладно, северный олень, я напишу, там посмотрим. Сел, тут же накорябал заявление: так и так, прошу считать и так далее. Отдал замдекана.
– Это что за клоунада, товарищ студент? – Прочитав заяву, тот отодвинул ее от себя в мою сторону. – Какой еще «город Вена, Австрия»? Что за шутки?
– А надо было написать «Австрийская республика»? Так давайте я исправлю, место есть.
– Ты это серьезно? – удивился Клочков. – Студент – за границу?
– Ну да. – Я достал из дипломата номер «Терапевтического архива». – Вот, в отечественной прессе статья уже опубликована, а в зарубежной пока препринт, нас по нему и пригласили ввиду важности заявленной тематики.
В который раз я пожалел, что нельзя фиксировать такие моменты. Думаю, замдекана меньше бы удивился, если жена родила ему максимальной смуглости ребенка и заявила, что отцовство установлено безошибочно.
– Идите, – после короткой паузы сказал Антон Васильевич. – Я передам заявление декану.
С Бажановым я столкнулся буквально в дверях. Чуть не сбил с ног Николая Николаевича.
– На ловца, как говорится… – ничуть не обидевшись на заминку, сказал декан. – Вот, Институт питания на всякий случай переслал нам ваше приглашение. Смотрите, Антон Васильевич, какую смену растим!

Глава 14

Медицинская конференция в ЦКБ пошла немного не так, как мы с Морозовым задумывали. Вначале-то было все чинно-благородно. Знакомство с кремлевскими врачами, фальшивые улыбки, приветственное слово Чазова, который сразу дал слово нам – в обход своих каких-то более именитых коллег. Что вызвало еще одну порцию искусственных улыбок и даже небольших аплодисментов. Я-то, понятное дело, мальчик на подхвате, куда старший пошлет. Никто не будет всерьез воспринимать студента, даже если его объявят изобретателем таблетки здоровья. Не претендую. Нам бы вообще просто посмотреть на реакцию сообщества. Но раздачу размноженной статьи из «Терапевтического архива» мы организовали, что тоже привлекло внимание.
Морозов сделал подводку к докладу, описал важность темы лечения язвенной болезни, даже дал экскурс в историю вопроса. Короче, до поры до времени все шло обычно. Но как только пошла речь о возможном изменении воззрений на патогенез и схему лечения, в зале поднялся тихий гул. Понятно, что никто не вскакивал на ноги и не потрясал благородными сединами. Это в кино так. Но часть аудитории за обтекаемыми фразами почуяла угрозу. А ну, самое малое, надо менять лечение. А ведь это не просто таблетки поменять. Надо объяснить пациенту, а почему это раньше было так, а нынче – иначе. Не ЦРБ заштатная, где сделал назначения и пошел дальше. Тут пациенты сложные, мотивация «ешьте, что врач назначил» не всегда работает. Короче, консерваторы лечат консерваторов.
Нерешенные вопросы нашей теории я знал. Может, не все, но в основном. И мы с Морозовым их крутили со всех сторон. Нового вроде ничего не придумали. А привлекать к обсуждению посторонних – время еще не наступило. Вот приедем из Вены, тогда – да. Начнутся работы, будет привлечена масса народу. Потому что нормальное рандомизированное контролируемое исследование может провести только очень богатая организация. Или государство. Это средства и время. Хорошо, что Четвертое управление на нашей стороне. В силах Чазова организовать выборку в сотни, а то и тысячи участников. А такие масштабные результаты просто так в стороне не оставишь.
Я сидел возле ассистента и подсказывал, когда какой слайд показывать. Их у нас было пока не очень густо. Колония бактерии, макроснимок ее же, родимой, красиво нарисованное схематическое строение да несколько снимков моей слизистой, человека, пострадавшего за науку. Плюс схема лечения.
Собственно, вопрос прозвучал только один. Не знаю фамилии этого почтенного джентльмена, но желание разбить ему морду меньше не стало. Встало это светило, поблагодарило за интересный доклад, причем с одним этим поздравлением можно чай без сахара пить целый год. А потом сказало, что, конечно же, гипотеза крайне интересная, но требует детального изучения и анализа. Потому что бактериальная теория (да, вот так и сказал!) не может объяснить сезонности обострений. И судя по тону сказанного, деятель считает нас по меньшей мере добросовестно заблуждающимися. Козел, короче.
Но нас просто так голыми руками не возьмешь. Совершенно спокойно Игорь Александрович заявил уважаемому коллеге, что актуальная теория это явление тоже истолковать однозначно не может. Так что оппонент как-то сник и засунул язык в то самое место, где его так не хватало.
Короче, медицинское сообщество заняло выжидательную позицию. Вот как скажут официально, что теперь думать надо вот таким способом, так сразу и полезут на трибуну. Ну выступил Чазов, не ругал, но и сильно не хвалил. Вот и люди поменьше академика тоже подождут.

* * *

Суровая проза жизни напоминала о себе время от времени. Тут между прочим вылезла необходимость сдать экзамены на право управления легковым автомобилем без права найма. Это мне инструктор Авдеев позвонил, напомнил. Нормальный дядька оказался, сверх оговоренного получить не пытался, раз примерно в две недели мы созванивались будто те телефонисты на прямой линии связи между Кремлем и Белым домом: вопрос «Ничего не произошло?» и ответ «Все идет по плану». Не знай я точно, что обессмертившему эти слова еще только шестнадцать, заподозрил бы Константина Ивановича в тайной любви к несуществующей пока «Гражданской обороне».
Оделся поскромнее, как простой советский автолюбитель, готовый спикировать под родную «ласточку» в любую погоду без раздумий. Тут не Дом моделей, а школа ДОСААФ. Прибыл вовремя. Теорию сдал, правила – тоже. Тем более что вопросы в задачках простые, без вот этих «Тут на перекрестке скопилось тринадцать единиц транспорта, велосипедисту когда направо поворачивать?». Короче, удовлетворил своими ответами экзаменаторов. Пошли проявлять знания и умения в практике вождения.
Во дворе сдали малый джентльменский набор – змейку, тронуться на подъеме горки, парковку, простую и параллельную задом. Худо-бедно справились все, да и не придирались тут особо. Ну и потом перешли к основному уровню. Поездка в условиях, максимально приближенным к боевым.
Капитан-гаец с усталым взором плюхнулся на пассажирское сиденье, на заднее умостились трое, четвертый – за рулем. Я в первую порцию не попал, остался ждать своей очереди под весенним солнышком. Отстрелялись на диво быстро – и получаса не прошло. А вот это сюрприз: не сдали трое из четверых! И ладно бы дамы с выжженными пергидролем мозгами. Таких там только одна была, вот она и сдала. А мужики, все трое средних лет, остались на обочине жизни.
Что же за зверь нам попался? Сейчас узнаем. Сели в машину. Первым повез нас интеллигентного вида дядечка, сильно в возрасте уже, под шестьдесят, наверное. Ладно, у всех свои обстоятельства. Может, денег не было, а тут появились. Мужик позорно срезался на перекрестке, когда у него заглохла машина. Странно, за три месяца курсов должен был привыкнуть к учебному автомобилю. Тут, главное, аккуратнее сцепление отпускать – и ведь не бином Ньютона же… Капитан погнал мужика с кривым стартером на улицу. Пока тот вставлял железяку, мент выключил зажигание. Вот же гад, подляны на каждом шагу. Естественно, у мужика ничего не получилось, и экзамен для него закончился.
После изгнания на свободное место села дамочка лет под сорок с толстой косой. Глаза стеклянные, я, честно сказать, напрягся. И правильно сделал. Ибо женщина дала стране угля. Вцепилась в руль, помчала, будто в «Формулу-1» пришла. Гаец тормозит своими педалями, пытается ей про знаки – без толку. Короче, ее тут же, всю в слезах и соплях, высадили, дали команду мне.
Аккуратненько завел, тронулся. На следующем светофоре тормознул, как положено, с небольшим откатом. Ну а потом экзаменатор так спокойно показал под кирпич и сказал: «Туда». Я послушно повернул и тут же получил очевидное: «Стоп, на заднее сиденье». Ничего, тащ капитан, еще не вечер. Поставишь ты мне зачет, никуда не денешься.
Последний отстрелялся без напряга: наверное, гаец выполнил план по человеческим жертвоприношениям на сегодня. Приехали, выгружаемся. Капитан сообщает начальнику: мол, вот эти три товарища не сдали. И тут выступаю я с домашней заготовкой:
– Категорически не согласен. Я все сделал правильно.
– Вы, товарищ курсант, повернули под запрещающий знак! – У не ожидавшего сопротивления мента даже ноздри от возмущения раздулись.
– Я действовал в строгом соответствии с актуальными Правилами дорожного движения, тащ капитан, – спокойно ответил я. – Выполнял распоряжение сотрудника ГАИ, которое отменяет разметку, знаки постоянные и временные и вообще все, кроме законов физики. Никакой отсебятины. И у меня есть свидетели.
Я оглянулся на бабу из «Формулы-1» и заглохшего. Они и рады отыграться – закивали так бодро.
– Ладно, зачтем ему, – буркнул гаец.
Окружающие посмотрели на меня как на инопланетянина. Мало того, что начал спорить с экзаменатором, так еще и прав оказался.
Вот и все, кончилось безлошадное состояние. Надо теперь найти время и ехать выбирать железного коня. Жаль, у меня нет таких золотых знакомых, как у Елены, которые продают по пристойной цене почти новую машину. Зато у меня есть кто? Правильно, Давид. А у него – вся абхазская община столицы.

* * *

– Самодельная машина? – Я вылупился на Давида. – Ну-ка дыхни.
– Да не пил я сегодня! – обиделся князь. – По твоей просьбе я позвонил дяде Темиру, он – своим знакомым. Короче, есть такие мастера… Братья Щербинины. Они уже лет пятнадцать этим занимаются. Там такое… Заграница нервно курит!
– Скажешь тоже!
– Да поехали, посмотрим! Случай подвернулся, считай, в лотерею выиграл! Люди годами мечтают у них машину заказать, а тут заказчик внезапно отказался. Вот телефон для связи.
Чисто из любопытства позвонил. Действительно, машинка есть, приезжайте, смотрите. Для меня всегда самоделки ассоциировались со сваренными кое-как багги и приладами для работы на дачном участке. А тут – круче заграницы. Посмотрим… Поехали вдвоем. Сначала – на электричке, потом поймали частника.
Встречать нас вышел один из братьев – Владимир, коренастый брюнет в очках. Распахнул двери гаража. И там стояло чудо-юдо. Да это, блин, «Ламборгини» натуральный! Красного цвета! Даже фары закрыты щитками с электроприводом. Я подошел поближе, постучал по кузову. Да тут не металл…
– Стеклопластик, – подсказал хозяин. – Вечный кузов. У нас первая модель под автобус попала, так только лобовое стекло разбито оказалось. Потом в зад грузовик въехал, только стойки потом домкратом ровняли, кувалда не брала.
– А диски литые откуда?
– Так это наши коллеги, братья Алгебраистовы, разработали, им на Челябинском авиазаводе льют, потом уже тут на станке доводим до ума.
– А двигатель?
– От двадцать четвертой «Волги». Все зарегистрировано, комар носа не подточит. Пришлось в свое время повозиться, но зато теперь никаких претензий по документам.
Машина мне понравилась. Да, при детальном рассмотрении некоторая угловатость замечена, не без этого. И фаркоп этот… Не для спорткара эта штука, как по мне.
– А бегает сколько?
– До двух сотен разгоняли. В тепличных условиях, конечно, но и мотор, и кузов выдержали, ничего не случилось.
Да уж, много ли сейчас в стране дорог, на которых можно разогнаться до такой скорости, не рискуя улететь в кювет на ямке или бугорке?
– Можно? – Я показал на водительское сиденье.
– Конечно, – кивнул хозяин. – Смотреть везде надо.
Внутри лаконично, ничего лишнего. Хотя за рулем сидеть удобно, кресло хорошее. Что машина двухдверная, так то мне не помеха, я извозом зарабатывать не собираюсь.
Посмотрел не спеша остальное. Конечно, если сильно захотеть, то можно к чему-нибудь придраться, типа не везде все ровное, глаз моментами за такое цепляется. Но представить кого-то, лезущего под машину для такого, трудно. Открыли капот – вот тут красота, ничего не скажешь. Машина мне нравилась все больше. Да я и с первого взгляда уже готов был купить ее.
Тут Давид решил поторопить меня. А что, ему скучно, понять можно.
– Да что ты высматриваешь? Видно же, классная тачка! Ну, Пан, бери! Представляешь, выезжаем мы на Горького на этом чуде, гудим гуляющим девкам, а те…
Кто о чем, а вшивый – о бане.
– Сколько просите? – Я повернулся к Щербинину, который наблюдал с интересом за всей этой сценой.
– Десять тысяч рублей. Сами понимаете – ручная работа, не конвейер.
Мы переглянулись с Давидом. С доводами продавца не поспоришь. Уникальную вещь предлагают. Но. Новая «Волга» стоила почти восемь штук. Эх, была не была! Понты дороже денег!
– Короче, так. – Я достал пачку с деньгами, пересчитал. – Девять тысяч заплатить могу. Но больше просто нет.
Я готов был к торгу и отсрочке платежа. Деньги есть, набрать можно. Но Владимир подал руку:
– Договор! Поехали оформлять?
Единственное, о чем я попросил, – подержать машину у себя в гараже до апреля.

* * *

Какой-то март в этом году, мягко говоря, не теплый ни разу. Вон, тринадцатого ночью двадцать два градуса нежары. А потом снега навалило – мама не горюй, сугробы, как в мемуарах старожилов, выше человеческого роста. Гололедицы, конечно, как у палеонтологов тогда, не было, и то славно. Но машина остужалась со скоростью звука. Выйдешь с вызова, а внутри – холод собачий. Все ездят, как колобки: по трое штанов и по два свитера.
А сегодня вроде особо и не холодно, и временами солнышко выглядывает. На весну почти похоже. В институте мне разрешили еще два дня на подготовку, вот я и решил взять сутки, покататься напоследок. Потому что доклад этот у меня уже вызывает чувство стойкой неприязни. А ну, столько провозиться с ним. А потом еще по очереди поработать адвокатом дьявола, поискать, к чему придраться могут. Короче, надо было отдохнуть от этого, развеяться. Вот и пошел по протоптанной дороге. Не бухать же? И голова, в отличие от пьянки, болеть будет не сильно.
Походил по станции, пообщался с людьми. Томилина сидела в женской ординаторской и что-то оживленно обсуждала с дамами. По крайней мере, отрываться не захотела, увидев меня, кивнула и вернулась к рассказу о чем-то важном.
Ну вот, кому тут нечем заняться было? Кто забыл, что от скуки умирать предпочтительнее, чем от работы? Получите, седьмая на вызов. Ну и правильно, разомнемся.
Полечили бабушку от давления и прочих напастей. Она нам в благодарность насыпала в свернутый из газеты кулек с десяток пирожков с яблоками и капустой. Старая закалка: помирай, а еду готовь. Она и держалась до последнего, боялась, что пироги сгорят, и только потом, как совсем худо стало (и духовку выключила), вызвала нас.
Едем спокойно, поглощаем вкусняшки, никого не трогаем. Отличные пирожки, хочу сказать, всасываются еще в пищеводе, не долетая до желудка. Таких и в одно лицо десять штук спокойно употребить можно. Чайку бы еще хоть пол-литра, да где ж его на вызове возьмешь? Как всегда, в самый неподходящий момент рация:
– Бригады, кто освободился? Срочно отзовитесь!
Ясное дело, энтузиазма в эфире – ноль целых хрен десятых. Добровольцев не нашлось. Начали по номерам дергать. У девятой водила буркнул: «Заняты». Ну а у нас Томилина призналась, что готовы.
Вызов в воинскую часть, недалеко совсем. Ну что ж, давайте к военным. Давненько не бывал я на плацу и в казарме. И еще столько не бывать бы.
Кто видел один военный городок, тот видел все. Мелкие архитектурные различия в виде количества зданий или этажей казармы не играют никакой роли. Одинаковые серые ворота с красной звездой, расчерченный белыми полосами и квадратиками для строевой подготовки плац, спортгородок, курилка, наглядная агитация самого махрового толка.
Встречали нас совсем не по высшему разряду – у ворот терся одинокий сержант. Простой, даже не старший. Значит, Боряков, к которому вызов, совсем мелкая сошка. Какой-нибудь рядовой-срочник.
Я приоткрыл дверцу подбежавшему военнослужащему:
– Садись, прокатишься.
– Здесь недалеко, – сказал сержант, но в салон влез. И правильно, золотое правило солдата: если можно ехать, то зачем ходить?
В казарме стандартный день сурка: дневальный на тумбочке под часами, вопящий «Дежурный по роте, на выход!». И чего распинаться, если дежурный – вот он стоит. Положено так. К армейской действительности логика не всегда применима. Зато здесь придумали самый точный анекдот про работу управленца любого уровня – про солдата, которого заставляют подметать плац ломом. На резонное замечание, что метлой почище будет, служивый получает ответ, что задача не в том, чтобы стало чисто, а в том, чтобы конкретный солдатик заемучился.
Дежурным по роте был аж целый лейтенант. Наверное, первый год после училища, потому как выражение лица несколько встревоженное. От него мы и получили наконец-то рассказ о причине вызова. Сержант, гад, прокатился, но ничего не сказал. Рядовой Боряков лежал в сушилке. Это такое помещение, где военнослужащие сушат одежду и обувь. С первого взгляда было понятно, что скорая здесь уже не нужна. Священника можно позвать. Хотя нет, сейчас вместо них замполиты. А дознаватель из военной прокуратуры сам придет, его и приглашать не надо. Ибо у нас тут была завершенная суицидальная попытка путем самоповешения.
Оно, конечно, каждый хозяин своей судьбы, но суицидников я не очень люблю. Если не брать во внимание тяжелую соматическую патологию, приносящую нестерпимые страдания и столь же выраженную депрессию, которая временами не очень хорошо лечится. Остальные моего понимания не получают. Как по мне, выход всегда есть.
– И что, солдатика, может, деды доставали или невеста письмо прислала, что ждать перестала? – проявил я праздное любопытство, засовывая покойнику за пазуху кусок кардиограммы с изолинией.
– Да какие там деды? – махнул рукой лейтенант. – У нас тут начальства… если и есть что-то, то в мизерных количествах. А невесты у него не было вроде…
– Да заманал этот Боряков всех, – включился с откровениями сержант. – Постоянно нудил, что служить не будет, все к мамкиной сиське вернуться мечтал. А с недавнего времени начал угрожать, что повесится. Причем делал он это при народе постоянно. Косил, сволочь такая. Привяжет веревку, вроде как прыгать соберется, ну, его снимут. Первый раз в госпиталь отправили даже. Но там быстро признали, что он не псих, а придуривается. Нарядов ему насыпали. После этого он еще трижды такое проворачивал. Ну, пошлют вне очереди на картошку, и дальше служит.
– Даже комполка о нем докладывали, – влез в рассказ лейтенант.
Похоже, они перед нами репетируют беседу с органами дознания. А как же, ЧП. Традиционное назначение виноватых.
– Ну да, а сегодня он в сушилку пошел, – продолжил сержант. – Может, дверь захлопнулась или споткнулся. Пока обнаружили, а он вот…
Ага, или дверь сами прикрыли, потому что боец достал уже всех. Это же армия, тут не до сантиментов, тех, кто мешает тащить службу, сильно не любят.
Новый штрих внес какой-то узбек, явный дембель. Это обычно сразу видно, и тут дело не в способе заглаживания воротника на гимнастерке или изгибе пряжки ремня. Что-то есть в людях, которые скоро выйдут на волю. Ходят они по-другому, что ли. Вот и этот зашел, не спрашивая разрешения, выложил стопку конвертов, штук десять, наверное.
– Вот, тащ лейтенант, – показал он. – У Борякова в тумбочке нашли.
И опять вроде и не хамит, и обращается почти по уставу, но не как салабон какой-то, на равных, с достоинством.
– Что там, Курбанбаев? – спросил дежурный по роте.
– Это от родителей, – отложил в сторону верхние письма узбек. – Ничего там такого нет, обычное «любим-скучаем». А вот это – от какого-то Пономаря. Вот что он пишет. – Солдатик достал листик, обычный тетрадный, в клеточку, и развернул его. – «Ты же знаешь, – чуть распевно начал читать Курбанбаев, – что я должен был дембельнуться в восемьдесят втором, весной, но в госпитале меня научили одной отличной вещи, и вот я дома, даже год не отслужил…»
Дальше неведомый Пономарь излагал свой способ выйти на свободу с чистой совестью, но чуть пораньше. Именно его Боряков и начал воплощать в жизнь. Лейтенант в процессе чтения прямо-таки светлел лицом и взором. Большой пистон оборачивался мелкой неприятностью.
Я понял, что этот Курбанбаев – настоящий артист. Все он знал. Просто обставил так, будто письмо нашли случайно. Кто знает, может, он его давным-давно прибрал к рукам и выудил только сейчас. Потому что среди срочников больше всего не любят как раз тех, кто пытается уйти на дембель раньше, чем те, кто это заслужил. Даже пойманных на воровстве у своих гнобят меньше.
А тут – образцовая часть, по морде не дашь, за такое можно и на дизель загреметь годика на три. Не исключаю, что Курбанбаев сам дверь в сушилку закрывал. Но не будем играть в Шерлока Холмса. Наше дело маленькое: зафиксировали смерть до прибытия, в машину – и на базу.

Глава 15

На подстанции провожали в Вену – будто в последний путь. Нет, сначала все было весело, выпили шампанского, которое нам так кстати подарили на вызове, раздербанили два торта «Полет». Это уже я постарался, утром заехали, взяли. Несмотря на раннее время, народу скопилось – будь здоров. Давали по одному в руки. Пришлось скидывать куртку, показывать врачебный халат. Люди уважили и без очереди пустили, и скандала не случилось.
Стоило Лебензону уйти, сразу начали давать советы, как и когда соскочить (в момент обратного вылета, когда еще граница не пройдена, но все зарегистрировались – так искать сложнее), как беречься от гэбэшников под прикрытием (не болтай ни с кем лишнего, коси под дурачка). Все были уверены, что я уже не вернусь – прощались, будто с покойником. Чуть ли не траурные венки, хвойные ветки на полу…
– Да не собираюсь я никуда сбегать! – Я нашел взглядом бледную Лену. – Откуда вообще эта дурацкая теория у вас появилась на мой счет?
– Это все он! – Старшая фельдшерица Галя мигом заложила Каримова. – Ходит, рассказывает про тебя…
– А что я? – Наш «штатный диссидент» запихнул в себя кусок торта, закашлялся. Его начали стучать по спине. – Надо быть… кха-кха… идиотом, чтобы… кха-кха… с таким наследством…
– Да нет никакого наследства! – в сто первый раз закричал я. – Это была шутка! Понимаете? Шутка!
Врачи смотрели скептически. Типа дыма без огня не бывает. Когда у нас студентов посылали в капиталистические страны? Никогда. А про бактерию и доклад болтает для отвода глаз.
– Жениться тебе надо было, – вздохнула Галя. – Тогда бы точно вернулся.
Все посмотрели на Томилину, она превратилась мигом в красный помидор. Слухи про нашу связь просочились в коллектив: кто-то что-то видел, а не видел, так придумал, вот и понеслось.
Надо было срочно менять тему. Я спросил Галю, как она нашла своего супруга. Раз уж разговор зашел о свадьбах… И тут опять началась передача «Вокруг смеха». Про Лену все мигом забыли, принялись смеяться над историей Гали. А она оказалась любопытной.
В молодости главная фельдшерица работала перевязочной сестрой в подмосковной больнице. Направили к ней как-то плотника с поврежденным… членом. Топором случайно заехал себе по мужскому достоинству. Ничего критичного, но рану зашили и велели ходить на перевязки.
Молодой парень сначала дичился и стеснялся Гали, а потом ничего, разговорились и подружились. Само собой, специфические шуточки при перевязке, флирт. Там дошло до проверки работоспособности агрегата.
– Я ему потом специальные труселя сшила, – ничуть не стесняясь, рассказывала подробности фельдшерица. – С таким кармашком, обшитым изнутри мягкой тканью. На двадцать сантиметров.
В этом месте народ повалился от хохота, а я сразу спалил в коллективе две пары, которые так переглядывались… Ну, с пониманием и подмигиванием.
– И как ваш плотник отреагировал на эти трусы? – спросила все еще красная Лена.
– В ЗАГС сразу повел, – хмыкнула Галя. – Мотайте на ус!
Еще одна врачиха из новеньких рассказала, что тоже начинала медсестрой, но в травмпункте. Одна из смен была очень тяжелой, еле ноги таскала. А тут поступил молодой парень с трещиной в голени, пьяный. Отмечали институтский диплом. Врачиха сразу глянулась свежеиспеченному специалисту. Начал клеиться. А у нее еще пяток пациентов – поди разорвись. Отшила. И жестко так. Каково же было ее удивление, когда он явился в ее следующую смену.
– Тебе чего надо? – Докторша изображала в лицах мизансцену.
– Так вы мне гипс не на ту ногу наложили! Я никому ничего не скажу, если пойдете со мной на свидание.
Выяснилось, что хитрожопый студент засек коматозное состояние врачихи, подсунул ей не ту ногу для гипса.
– А ты бы мог ради меня вот так два дня мучиться? – тихо спросила Лена, подсев ко мне.
– Смысл хороших отношений – чтобы никто не мучился. Тебе же со мной хорошо?
– Да.
– Ну что еще тогда надо?
– Чтобы ты не уезжал. А вдруг и правда не вернешься?
– Ты больше слушай этих клуш. – Я чуть не сплюнул на пол. – Где родился, там и пригодился. Помнишь пословицу?
– Помню.
– Еще вопросы есть?
– Да. Можно тебя проводить в аэропорт?
Черт… Меня же Шишкина везет на своей «шестерке»! Нет, женский бокс, да еще перед директором института, нам не нужен.
– Не надо. Лишние слезы. У тебя глаза и так на мокром месте! Лучше скажи: что тебе привезти с загнивающего Запада?
Слезы слезами, а у Лены оказался с собой целый список. Чулки, белье – чего только в нем не было. Все с размерами и любимыми расцветками. Эмоциональность плюс практичность. Взрывная смесь.

* * *

В Вену улетали ровно в полдень из Шереметьево. Сначала сдали багаж, потом руководитель группы – профессор Шатерников – раздал нам загранпаспорта с визами и бланки таможенных деклараций. Начали заполнять их на стойке.
– А это кто? – тихая, как мышь, Лиза вдруг ожила, зашептала в ухо. – Вон та женщина в короткой красной юбке. И как не стыдно-то…
– Это любовница Шатерникова. Антонина Васильевна Шевченко. Попила у нас крови и, думаю, еще попьет.
– Он вот так, в открытую везет свою любовницу?
– Ну почему? Она какой-то там референт-переводчик, хотя языка почти не знает.
– Офигеть. Ну, Морозова я знаю, а этот, высокий голубоглазый брюнет?
– Без понятия. Он появился на последней встрече группы позавчера. Его представили как Петра Аркадьевича Галушко. Из редколлегии «Терапевтического вестника». Хотя я сомневаюсь сильно, что там такой числится.
Поставив размашистую подпись, я помахал декларацией, чтобы высохли чернила.
– Бурильщик! – хмыкнула Лиза. – Будет вас бурить.
– Тоже так думаю. – Я тяжело вздохнул, оттащил Шишкину за колонну. – Ну, давай прощаться. Что тебе привезти из Вены?
– Ты, главное, триппер не привези, – засмеялась девушка. – Не бери в голову, все в «Березке» купим или в ГУМе… Иди, я тебя поцелую. Крепко-крепко!
«Да, какие же они разные – Лиза и Лена, – думал я, пока мы пересекали границу. – Обе страстные, чувственные, но одна – трудяга, заботливая. Это Лена. Другая – мажорка. Легкая на подъем, веселая. Но и ревнивая. Это Лиза».
Трясли на границе нас будь здоров, Цинев был прав, искали валюту. На матрешки и прочие банки с икрой внимания никто не обращал, зато Морозова спросили, задекларировал ли он золотой перстень. Ответил утвердительно.
Белоснежный «Ил» взмыл в небо, стюардессы начали разносить еду.
– Какой-то ты очень спокойный, – удивился сидящий рядом Морозов. – Летишь первый раз в капстрану, а на лице – скука.
– Много смотрю «Клуб кинопутешественников» в фельдшерской, – отшутился я. А себе сделал заметку – быть внимательнее. Расслабился. Вон Галушко как подозрительно зыркнул. Того и гляди наручниками к себе пристегнет.

* * *

Хороший аэропорт Вена-Швехат. Вроде и народу много, а все так устроено, что нигде особо не задерживаешься. Или это мне показалось? По крайней мере, для нас никаких препон никто не чинил. Пограничник на паспортном контроле будто и взгляд не задерживал, шлепнул штамп о пересечении границы – и вилькомен ин Вин, выход дальше. Прямо ностальгия нахлынула – вот точно так в Анталье турки будут пропускать через границу толпы туристов.
В принципе, прилетающими из Союза здесь не удивишь – через Вену летят в Израиль, с которым в это время никаких дипломатических отношений и, соответственно, авиасообщения нет. Группу нашу встретил какой-то мелкий чин из посольства, мы все дружно погрузились в «Фольксваген Т2». Легендарный микроавтобус, трудно посчитать, сколько раз он в кино засветился. Символ эпохи, нечего сказать. В посольстве нам выделили не самый новый экземпляр, конечно, из серии «бедно, но чисто».
Погодка, кстати, примерно такая же, как и в Москве. На табло в аэропорте горела надпись «9 градусов». Хотя солнышко светит, ветерок легкий. Да уж, тут весна уже наступила. Правильно я не надел зимнюю куртку. А вот нашей псевдопереводчице в шубейке может быть не совсем комфортно. Разве что она с собой весь гардероб взяла. Это вряд ли, чемодан у нее не очень большой, максимум – платья с туфлями.
Посольский бубнил что-то про правила поведения и прочую фигню. Уж лучше бы про достопримечательности пел, и то не так занудно. Впрочем, ехали мы не очень долго. Минут двадцать, не больше. Ну ясен пень, привезли нас в Зиммеринг. Даже я знаю, что дешевле района в австрийской столице хрен найдешь, ибо здесь сосредоточена почти вся промышленность Вены. Парки, правда, тоже есть, вот, мимо одного едем как раз, но жить здесь не особо престижно. Да и гостиница, к которой нас привезли, не пять звезд ни разу. Экономят, сволочи, на всем.
А я смотрю, только мне это не по душе. Остальные просто источают энтузиазм и радость. А как же, за бугром оказались! Вокруг один дефицит и экзотика. А то, что по два человека в номер заселили – ничего. Что из крана, установленного при кайзере Франце Иосифе, вода капает, да и занавеска в ванной примерно тогда же была повешена – все ерунда. Заграница же!
Ладно, потерпим. Тараканы вроде не бегают, крысы пешком не ходят. Из окна дует, но не очень критично. Я это дело заметил и показал желание занять кровать под потоком воздуха. Чекист, который ожидаемо оказался моим соседом по номеру, купился и занял проблемное место. Ничего, у него организм закаленный, потерпит.
Начали распаковываться, а Галушко такой бац – и в чемоданчик ко мне заглядывает.
– Что это у вас, Андрей? Коньяк «Двин»? И «Посольская водка»?
– Они самые. – Я попытался накрыть бутылки из моего обменного фонда одеждой, но открылась пара банок с черной икрой.
– Икру лучше сдавать портье, – многозначительно произнес тезка Столыпина. – Берут сразу оптом.
– Для личного употребления везу, – буркнул я.
– Да бросьте, Андрей, – махнул рукой гэбэшник. – Нас на конференции будут кормить. Если хотите, пристрою ваши баночки и бутылки. Я тоже везу.
А чемоданчик-то у Галушко закрыт, при мне его не открывает.
– Спасибо, не хочу.
– Дело ваше.
В гостишке мы оставались недолго – разложиться, помыться и получить у руководителя суточные. По триста шиллингов на нос двадцатками с портретом какого-то худощавого мужика средней лохматости с усами и бакенбардами, которого звали Карл Риттер фон Гега. После чего идти на регистрацию. Правильно, Родина нас сюда не на гулянку отправила – быстро сделали свои дела, и ни секунды лишней.
Для конференции организаторы выбрали «Захер» – крутейший отель в центре. Видать, Международный союз микробиологических обществ умеет привлекать хороших спонсоров. Самостоятельно на членские взносы такое масштабное мероприятие вряд ли потянешь.
Ну да, и мы приехали от Всесоюзного общества этих самых эпидемиологов и микробиологов. Ведь Институт питания – дружественная организация, что ни говори. Правда, те двое суровых с виду дядечек, которые с нами летели, даже «здрасьте» не сказали, между собой переговаривались. Мне, в принципе, по барабану.
Равно как и руководитель делегации Шатерников. У нас тут свои задачи. Пойдет все как надо, мы на эти конгрессы со съездами как на работу кататься будем. По-другому быть не может. Сейчас вот только потерпеть надо. Пока институт закончу. И пока с медицинским сообществом наладится. И прочие «пока». Где это было, «улыбаемся и машем»? В мультике каком-то, наверное.
Регистрация прошла обычно. Записали нас, дали бейджики вместо пропусков, одарили всех программой конференции на немецком и английском. Полистал брошюрку, нашел «I. A. Morozoff, Professor für Medizin, Institut für Ernährung, Moskau, USSR». Завтра, в одиннадцать тридцать. С удовольствием обнаружил в расписании Kaffeepause и обед. Отлично, а то тут чашка кофе небось стоит, как все суточные, что нам выдали. А чтобы пирожное «Захер» съесть, надо в рабство записаться.
Я прикинул бюджет. По 300 шиллингов в сутки, пять дней длится конференция. Это полторы тысячи. Плюс за сколько-нибудь пристрою икру с выпивкой. Допустим, тысяч пять будет. Если по курсу 3,5 рубля за сто шиллингов, получается чуть меньше двухсот рублей. Да, не пошикуешь. Какие-то подарки я Лизе с Леной, конечно, привезу, но по последней явно придется урезать списочек.
А ведь я даже кипятильник не брал – пусть завтрак входит в проживание, обед на конференции, но ужинать как-то надо. Надеюсь, хоть гостиница у нас полторы звезды, а кипяточку найдут. У меня даже фраза специальная записана в блокнотик: «Битте гиб мир кохендес вассер».
Кстати, да. Я позвал нашего начальника:
– Валерий Андреевич!
Шатерников, как раз разглядывающий здание Оперы, повернулся и недовольно глянул на меня.
– Что вам, Панов?
– А нам какой-то гонорар от «Ланцета» за статью полагается?
– Думаю, да. Чеками в Союзе получите.
Эх, облом.
Ясное дело, передвигались мы исключительно хором, никаких индивидуальных отлучек. И ладно, строем так строем. Я даже специально уже спросил у Галушко про какие-то мелочи. И в «Захере» предупредил, что схожу отлить. Надо создавать образ ботаника не от мира сего. Жаль, очки не ношу, пригодились бы. Кстати, чекист со мной в сортир пошел, выдавил за компанию пару капель.
– Петр Аркадьевич, – обратился я к нему, – вы же человек опытный, уже были за границей?
– Был.
– Вот если какая-нибудь австриячка будет проявлять ко мне знаки внимания, пригласит к себе в гости, что делать?
– Это провокация! Сразу сообщать руководителю делегации. Вы же не хотите, Панов, стать невыездным?
– Не хочу, – вздохнул я.
– Тогда соблюдайте правила, что вам довели на инструктаже. Здесь, в Вене, за этим дивным фасадом кроется…
Ну и дальше «Столыпин» мне задвинул про звериную сущность капитализма, ЦРУ и прочие ужасы. Заодно напомнил про заболевания, передаваемые половым путем. Так сказать, в продолжение темы морально неустойчивых австриячек. И в этом месте меня ударило.
СПИД! Именно сейчас эта ужасная эпидемия в скрытой форме распространяется по всему Западу. А оттуда уже к нам доберется. Через моряка. Или специалист из Африки завезет? Году в 84-м или 85-м, нескоро еще. Я напряг память. Что-то связанное со вспышкой детского ВИЧа в Элисте. Больничное заражение грудничков. Даже фильм на эту тему сняли. Или сериал?
Прервать цепочку заражений поздно – «нулевые пациенты» расползлись по многим странам. Но… Наверное, чем раньше озаботятся мерами профилактики, тем лучше. Хотя кто теперь это остановит? Даже вирус еще не выделили, года через два только. Чем раньше придумают антиретровирусную терапию, тем лучше. Но это тема не наша пока, не выписывать же из Штатов для исследований наркоманов или геев с саркомой Капоши.
Ладно, микробиологов встречу много, смотришь, и удастся с кем-нибудь поделиться сакральным знанием. Только вот как? Не скажешь же: я, мол, из будущего, вот вам возбудитель. Тут как-то тоньше надо.
За думами о спасении человечества я пропустил момент окончания обзора достопримечательности. Мы выдвигались дальше. В Вене я был трижды, центр обходил до стоптанных до дыр подошв, так что ничего нового я увидеть не надеялся. Спору нет, город прекрасный, но согласитесь, когда эффект новизны потерян, то и по сторонам смотришь уже не так удивленно. Но Галушко я все равно напомнил о своем существовании дежурным вопросом: «А что это за здание, Петр Аркадьевич?».
После краткого обзора красот австрийской столицы мы вернулись в отель. Вернее, это я подумал, что в отель. Но мы протрусили мимо, прошлепали еще два квартала и оказались перед музеем. Капиталистической торговли. Под названием «Хофнер». Короче, местная «Пятерка». Да уж, сто сортов колбасы – основная достопримечательность всех заграниц на свете. Разве что на Шри-Ланке какой-нибудь ее не купить. И главное, ходили и смотрели на сыры, колбасы и печеньки. Ребята, у нас ведь молоко без порошка пока, хоть упаковкой здешнее сильно выигрывает. А советский человек на красивую пачку еще долго будет реагировать, как папуас – на зеркальце.
Я походил со всеми, даже в некоторых местах языком поцокал, когда цены в отечественные переводил. Сильно гнобят австрийский пролетариат, стонут, бедные, под пятой капитала. Это какие же зарплаты им людоеды местные платят? Но на это обратил внимание один я.
И вслух произносить свои сомнения не стал. Зачем? Чтобы Галушко было что в отчете написать?
На этом наш первый день за пределами Родины и закончился. Я помылся и лег спать. Что тут еще делать? Пойти в холл и смотреть до посинения местные телепередачи? Так я языка практически не знаю. И что там показывают? Правильно, бесплатные государственные каналы. Новости, большей частью местные, старые фильмы и концерты типа наших передач «Играй, гормон», только с австрийской спецификой. Да и телек здесь… из музея уже три раза приходили, просили отдать. Пусть чекист так и напишет в отчетике: не захотел студент вместе со мной до зари смотреть телевизор, сказал, что хочет отдохнуть, ибо завтра трудный день.

* * *

Вот молодец я, что решил выспаться. Вроде и разница во времени всего два часа, а чувствуется. Потому и лег в детское время, ибо в столице нашей Родины уже почти полночь была. Разбудил Морозова, предложил погладиться. Спокойно сходил к конторке консьержа, улыбнулся, произнес «гутенморген» и выдал еще одну фразу из своего экспресс-разговорника:
– Битте гибен зи мир бюгельайзен.
К счастью, мужик все понял и предоставил мне утюг. Электрический, не на углях. По крайней мере, рубашку и брюки я погладил и был готов к встрече с цветом мировой бактериологии и просто медицинскими светилами. Ради такого дела не жалко и сувенир в виде шоколадки «Аленка». Ешь, дядя, да вспоминай Андрея Панова. Кстати, пролетарий гостиничного бизнеса совершенно интернационально предложил купить у меня водку и шварцер кавияр. И слова «гутер прайс» я без всякого гуглоперевода понял.
Чекист посапывал заложенным после ночевки носиком, а я втихаря вытащил гостинцы с родины и, переместив их в атташе-кейс, двинулся производить обмен этого добра на деньги. Я лучше без посредников. Прайс и вправду оказался вполне себе гутер, выручил я за все добро аж семь с половиной тысяч. С казенными деньгами получается три сотни с хвостиком советских рублей. Даже больше, чем ожидал.
От предложений принести джинсы и кассеттенрекордер я отмахнулся. Дешманский японский магнитофончик не нужен, а ты, гад, мне его втридорога притащишь. Видел я тут вчера парфюмерный магазинчик недалеко, вот туда и схожу. Девчатам и матери Панова одинаковых французских духов три флакона – вот тебе и подарочки, и к запаху никто не придерется. Вот какой я умник, а? Жаль, не замечает этого никто. Лучшим вариантом было бы затариться этим добром в дьютике в аэропорту, но там будет вездесущий Галушко, да и от остальных членов делегации неизвестно, чего ждать.

* * *

Завтрак я не заметил, на автомате пожевал – вроде омлет был, чай типа того, что у нас проводники плацкартных вагонов бодяжат, рогалик какой-то да кусочек не то масла, не то маргарина. А, не, еще джем был в маленькой пачке. Наши все его заныкали, домой повезут, сувенир, как же, настоящий химический продукт из заграницы, попробуйте, какое оригинальное послевкусие от этого загустителя. Да возьми, блин, банку бабушкиного варенья, в сто раз вкуснее будет. Но зато тут латиницей какая-то хрень написана. Я же говорю: папуасы со стеклянными бусами.
Помчались мы пораньше: вчера с нашими слайдами возиться никто не захотел, так что сегодня предстояло найти какого-то парня, которому слайды отдадим, и решить вопрос с моим допуском к проектору. Текучка, короче. Все это уже отработано до автоматизма. Но, кстати, я вчера слышал, как в соседнем номере Игорь Александрович репетирует выступление. Прямо как артист. С повторами каких-то мест, разными интонациями. Вот профессионал! Не то что я. Вышел бы, отбубнил по бумажке – и до свидания. И ведь, казалось бы, какая разница, доклад все равно будут через переводчика слушать. А ему не все равно.
В другом, директорском номере, правда, тоже репетировали. Наша псевдопереводчица вполне профессионально изображала экстаз за экстазом, будто в немецком низкобюджетном порно. Отрабатывала поездочку с энтузиазмом, ничего не скажешь.
Ну все, началось. Главное, вовремя. Конечно, большая удача, что доклад наш в пленарное заседание поставили, а не в секцию. Да еще и в первый день, четвертым по счету. Наши кураторы подсуетились или все же кто-то оценил перспективы? Не знаю даже. Да что ж я переживаю так, а? Руки прямо как у пацана на первом свидании трясутся. Все, пятнадцать минут по регламенту – и кончится.

Глава 16

Я, как робот, переключал слайды, Игорь Александрович читал доклад. Наверное, не с листочка, а наизусть, я не смотрел. И только в самом конце произошло это. Не знаю даже, как и назвать. Но пошло мимо утвержденного текста.
– Нельзя не отметить огромную работу, которую провел мой молодой коллега, Андрей Панов, – вдруг сказал Морозов. – Именно его идеи явились стартом для этого исследования. Опыт с самозаражением, который он столь мужественно перенес, заслуживает отдельного упоминания. Давайте поприветствуем его.
Я встал, вполоборота повернулся к залу, изобразил полупоклон. Не все хлопали. Далеко не все. Но кое-кто вполне искренне аплодировал. А главное, хлопал Джонас Солк – худощавый доктор в первоклассном костюме в президиуме. Мне его заранее показали. В мире микробиологии он, наверное, круче, чем Элвис в поп-музыке. Изобретатель вакцины от полиомиелита даже нацепил очки, чтобы рассмотреть меня.
Я снова поклонился, прижав руки к груди. И это оказалось очень кстати – в зале щелкнула вспышка фотоаппарата. Вряд ли это журналисты, наверное, какой-нибудь ассистент фотоотчет готовит для отраслевого издания.
Я даже не ожидал такой публичной поддержки от своего напарника. Не знаю, может, кому и ерунда, а для меня его слова очень много значат. Вот только у советской делегации были кислые лица. Что у Шатерникова, что у Галушко. С чего бы? Кусок хлеба у них не отобрали. А вот «переводчицы» в зале вообще не было. Впилила по магазинам? Одна, в нарушение всех инструкций?
После доклада вопросы задавали. Аудитория в «Захере» все же поживее, чем в ЦКБ. Много широкопрофильных специалистов, всяких международных чиновников от медицины. Плюс, разумеется, представители фармацевтических компаний. Эти нос по ветру держат всегда.
Спрашивали про клинические испытания, которые еще не начались, особенности лечения, опять про сезонность, кто-то сомневался, выдвигая аргумент, что я заболел гастритом, а не язвенной болезнью. Но я ведь перевод не слышал, ловил обрывки на английском. Участники быстро поняли, что наша бактерия не просто так поселилась у нас в желудке, чтобы поедать его стенки. Мои пять минут славы прошли, я снова спрятался за уже бесполезный диапроектор.
– Возможно, у бактерии есть и полезные функции, – ответил в заключение Морозов. – Все это требует дополнительных исследований. Также у меня есть неподтвержденные пока догадки о взаимосвязи этого микроорганизма и онкозаболеваний ЖКТ. Тут тоже необходимы клинические анализы. Надеюсь на участие в этом международных медицинских организаций.
Ну и все, модератор объявил кофе-брейк. Регламент блюсти надо. На прощание слово взял Солк, коротко поблагодарил, восхитился мужеством советских врачей, поддержавших лучшие традиции мировой медицины. После этого я с чистой совестью отправился в фуршетный зал выпить кофе. Взял тарелку, двинулся вдоль стола со всякими канапе, накладывая разных, чтобы все попробовать. Но стоило мне отойти, как меня почти сразу перехватил толстый колобок в очках. Сунул визитку, поздоровавшись при этом довольно чисто. Я поставил свою тарелку на свободный столик и посмотрел. Александр Раппопорт, старший вице-президент компании «Джонсон и Джонсон».
– Вы русский? – удивился я. – Говорите свободно.
– Одесский еврей. – Александр достал платок, снял очки, тщательно протер их. – Родители во время революции сбежали из страны, уехали в Штаты.
– Ясно. Чем могу быть полезен?
– Тема этой вашей бактерии мне кажется потенциально очень выгодной. Я так понимаю, никакой новой схемы лечения вы не придумали?
– Да, мой гастрит прошел после приема обычных антибиотиков.
– Жаль. Какой-нибудь новый препарат мог бы принести хорошие прибыли. Ну и облегчить положение язвенников, конечно.
Ушлый мужичок. Подметки на ходу режет.
– Я бы мог предложить идею недорогого и эффективного теста на эту бактерию. «Джонсон и Джонсон» сможет подобные вещи производить и продавать по всему миру.
– Да? – «Колобок» заинтересовался, наклонился поближе. – И что же это за тест?
– Извините, – сочувственно произнес я. – Любая информация только после подписания контракта, в котором будет оговорен мой процент от продаж.
– Деловой подход! – согласился Раппопорт. – Как насчет обеда в ресторане? Я приглашаю.
– А никак, – ответил я, заметив Галушко, пристально смотрящего на нас. – Сейчас я должен буду доложить о нашем контакте… куда положено. Только не делайте удивленное лицо, Александр. – Я посмотрел на приближающегося Галушко. В принципе, чекист плелся за Морозовым, который о чем-то разговаривал с коротышкой в очках и с густыми бакенбардами, но на меня тоже зыркнул.
Раппопорт отряхнул несуществующие соринки с пиджака и спросил совершенно спокойно:
– А где с вами можно встретиться позже?
– В Москве, где же еще? – удивился я. – Место моего проживания – город Москва.
Все правильно понял, кивнул и пошел дальше. Как там говорят маркетологи: задача звонка на «холодную» аудиторию – не продажа, а встреча. Вот он ее и получил. Это только кажется, что Москва большая. За сущую мелочь, буквально за копейки, в киоске «Горсправки» можно получить сведения о любом гражданине. Кроме секретоносителей, наверное, и всяких вождей. Вот про Андрея Николаевича Панова – можно, я сам проверял. А я им нужен больше, чем они мне. Пусть покрутятся, попробуют предложить что-то. Или этот Сашик думал, что я сейчас ему продамся с потрохами за двести долларов?
Не помню, когда изобрели этот уреазный дыхательный тест, но сделать его можно буквально в гараже. Не бином Ньютона. Дохнул – и получил ответ, есть у тебя хеликобактер или нет. Про сам фермент я уже говорил с Афиной Степановной. Так что наши исследования уже идут. А «придумают» американцы одновременно с нами, так и не страшно. Такое бывает в науке – ученые часто идут вместе в одном направлении. Нет, отбазарюсь, даже сомнений нет.
Я глотнул кофе, сунул в рот канапе с сыром. Не успел я положить шпажку на блюдечко, как возле меня поставили тарелку и чашку с тем же напитком, что и у меня.
– Will you let me join you?
Я поднял глаза и замер. Ну ни хрена же себе! Да я популярен здесь!
– Of course, mister Salk! Please!
Английский мой, конечно, тот еще. Я неплохо пишу и читаю, хуже разговариваю, ну и совсем хреново слышу. Поэтому, если приходилось, всегда просил говорить медленно и употреблять по возможности слова попроще.
Солк, конечно, красавец. Есть такой тип людей, которые с возрастом не выглядят хуже. Понятно, что ему далеко за шестьдесят, но выглядит он на все сто. Процентов, не лет.
– Speak English? – спросил он.
– A little, mister Salk.
– The name’s Jonas, please.
Вот это поворот! Как если бы на русском он мне предложил на «ты» перейти!
– Спасибо, Джонас, я Эндрю. Извините за акцент, практики маловато. Но я могу продемонстрировать настоящий ужас. Зыс из стронг рашен эксэнт. Андерстэнд? – произнес я в лучших традициях нашей средней школы без языкового уклона. – Вы можете так говорить, если встретите грабителей в Гарлеме. Гарантирую, ваши деньги останутся с вами.
Джонас смеялся так, что опрокинул чашку с кофе. Сказал, что, вне всяких сомнений, даже самые страшные негры человека с таким акцентом не только не тронут, а вызовут ему такси за свои.
– Мой русский еще хуже, и я знаю плохо совсем, – сказал он.
Да уж, тут еще догадаться надо, что он говорит. Папа с мамой Джонаса, как оказалось, были простыми еврейскими эмигрантами (опять!), только из Польши, так что пара десятков слов в активе у него осталась.
Я попытался рассказать ему про наши изыскания. Ничего нового по сравнению с тем, что будет в «Ланцете». Да у меня просто не хватило бы словарного запаса выдать секреты, даже если захотел бы. Зато Солк пел соловьем. Как здорово, что такой молодой человек в самом начале пути оказался причастен к большому открытию. Надо только не почивать на лаврах и так далее. Я даже заподозрил было, что Джо-нас из прогрессивной половины человечества, но тут он бросил такой взгляд на проходящую мимо официантку, что мои подозрения мгновенно рассеялись.
А потом он и вовсе огорошил меня. В оперу пригласил. Венскую. Блин, да туда билеты стоят… А ему организаторы выдали парочку. Вот он и решил подкормить молодое дарование. В память о работе с Майклом и Анатолем, такими замечательными ребятами из России. Я тупо хлопал глазами, и тут до меня дошло, что это он про Чумакова со Смородинцевым. Блин, наверное, мне это снится. Где я, а где академики?
Ясное дело, пойду. Послушаю какую-то «Ле нотсе». Надеюсь, не засну. Пусть только попробует Галушко не пустить – я не я буду, если не упрошу Цинева послать этого деятеля на архипелаг Новая Земля искать шпионов среди белых медведей!
Договорились с Солком встретиться завтра и обсудить детали. А я пошел гулять по фуршетному залу – просто полюбоваться. И стал богаче еще на три визиточки – от какого-то мужика с испанским акцентом, немца из «Байера» и англичайника из «Глаксо». Красивые, хоть в рамочку вставляй. Буду любоваться долгими зимними вечерами.

* * *

Понятное дело, «Столыпин» в номере потребовал отчета обо всем. Я честно и сказал, что подходили такие и такие, спрашивали про исследования. А большой друг нашей страны профессор Солк пригласил меня посетить оперу. Вот буквально послезавтра вечером.
Чекист завис. Он думал, наверное, с минуту, потом, вероятно, прикинул, что секретоносителем я не являюсь, да и научники – не артисты какие-нибудь, бегают за свободой намного реже. Потому что понимают: эйфория от ста сортов колбасы пройдет, и окажется, что вокруг все занято. И ты со своим корявым инглишем мало кому нужен. Да, пробиваются, становятся лауреатами всяческих премий и прочее. Единицы. Остальные так и остаются прозябать на третьих ролях.
– Иди прямо сейчас в магазин при опере, договаривайся об аренде смокинга. – А Галушко-то оказался нормальный. Совет дельный дал.
Я помчался в оперу, меня там обмерили, дали номерок с моим заказом. Кстати, когда проходили мимо афиши, посмотрел, что дают. Оказалось, мне предложено посетить «Свадьбу Фигаро» Моцарта. Спектакль длинный, часа три с половиной. А антракт всего один. Надо будет получше выспаться, наверное.
Стоило мне вернуться, как я обнаружил, что Галушко, совершенно не стесняясь, залез в мой чемодан и теперь изучал мой блокнотик. Мне бояться нечего, там у меня исключительно сведения про австрийских коммунистов для выездной комиссии, нечитабельные заметки по докладу, да еще разговорник. К счастью, никакой крамолы. Фраз типа «Я советский гражданин и прошу предоставить мне политическое убежище» и «Не знаете, где тут можно продать сведения, составляющие государственную тайну?» там нет. Исключительно про утюги с кипятком. А самая первая – моя коронка. «Заген зи мир во ди советише ботшафт ист», то есть «Звыняйте, я с перепою заблудился, где тут советское посольство?» Это я сам придумал, как раз на такой случай. Пригодилось, надо же.
Галушко, самец козы, даже не смутился. Зря я его поторопился в нормальные записать. Гэбэшник пролистал до конца блокнотик и положил на край моей кровати.
– А я смотрю, вы сувениры пристроили уже, – доверительным тоном произнес он. – За сколько удалось сдать?
Как же, жди, так я тебе и рассказал. Чтобы ты в отчетик свой записал?
– Знаете, Петр Аркадьевич, вы пока вчера телевизор смотрели, у меня случился острый приступ ностальгии. К сожалению, вас рядом не было, я бы предложил спеть дуэтом пару революционных песен. Говорят, здорово помогает на чужбине. Вот и употребил все. Извините, что не дождался вас. Вы бы компанию составили, да?
К счастью, как раз в этот момент Антонина Васильевна за тоненькой стеночкой начала вечернее шоу. Со вздохами и повизгиванием. Вот только что «Дас ист фантастиш» не кричала. А начальник наш молодец, не скорострел. Так и кончилась наша беседа. Под такой аккомпанемент разве можно о чем-то вообще разговаривать?
Утром Петр Аркадьевич показал, что он с нами не погулять приехал. Все члены делегации по его требованию собрались в нашем номере, и я увидел, как можно быстро уменьшить рост человека до размеров спичечного коробка. Шевченко и плакала, и краснела, и бледнела. А Галушко, не обращая на это внимания, чехвостил ее. Досталось и за разнузданное поведение, не соответствующее высокому званию советского человека, и за самовольные отлучки. Не один я, значит, обратил внимание на ее отсутствие на пленарном заседании. К тому же чекиста, видимо, раззадорили ее охи две ночи подряд.
Дамочка, видно, поняла, чем это ей грозит. Попади такой грех в отчет, до конца перестройки самой дальней заграницей для нее будет Таджикистан. К тому же о грядущих переменах никто не знает, и Антонина Васильевна в своих думах может растянуть невыездной период до конца жизни.
После все ушли, в том числе и я. Вспомнил у стойки портье, что забыл свой блокнотик, вернулся и застал небольшой эпизод покаянного ползания на коленях. Да уж, сильно Шевченко заграница понравилась, раз на такое идет.

* * *

А Раппопорт оказался настырным парнем. Ну так другие в бизнесе не выживают. На следующий день выследил меня у туалета, причем подгадал момент, когда там никого не было.
– Господин Панов, послушайте, эти мошенники из «Байера» и «Глаксо» вас обманут. Только сотрудничество с нашей компанией…
– «Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает? – засмеялся я. Речи заокеанского фармаколога слишком напоминали откровения гробовых дел мастера Безенчука. – Извините, вспомнил просто «Двенадцать стульев». Отличная книга, почитайте на досуге. Так что там насчет жеста доброй воли со стороны вашей конторы?
– Шесть тысяч шиллингов, без всяких обязательств, – забормотал Александр и даже достал бумажник, пытаясь подтвердить свои слова.
– Это пятьсот долларов, Александр, – заметил я. – Пункт обмена валюты – через дорогу. Купите на эти деньги сувенир из Вены своей жене. Советую кружку с Моцартом. Всего хорошего и успехов в бизнесе.
– Тридцать, – сразу поднял ставку Раппопорт. – Тридцать тысяч! Больше у меня точно нет!
– И зачем мне вести бизнес с шаромыжниками, у которых старший вице-президент имеет на руках жалкие две с половиной тысячи?
– Тридцать шесть, господин Панов, и ни гроша больше, – грустно ответил мой визави.
Тут кто-то зашел воспользоваться сортиром по прямому назначению, и мы вдвоем долго торчали у умывальника.
– Ладно, по рукам, – сказал я. – Пусть будет такая сумма. Вы поможете открыть мне счет в каком-нибудь австрийском банке и ячейку. Мы подпишем протокол о намерениях, мой экземпляр вместе с деньгами положим в ячейку. Вы же уполномочены подписывать такие документы?
Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу. Раппопорт смотрел на меня довольно-таки удивленно. Услышать такие речи от советского студента он точно не ожидал. Сто процентов, этот гад за джинсы надеялся меня купить.
– Д-да… – Он даже заикаться начал.
– Вот и славно. Только не тяните, мне еще надо найти удобный момент, чтобы это все сделать.

* * *

Солк показал свое расположение еще раз, когда в день спектакля повел меня после пленарного заседания в ту самую контору по прокату смокингов, где я был. А как же, не на танцы в Дом культуры работников коммунального хозяйства идем. Форма одежды предусмотрена именно такая. И я первый раз за обе жизни напяливал сорочку с пристегивающимся воротником-стойкой и двойными манжетами. К счастью, запонки прилагались, и меня быстро научили ими пользоваться. И пояс, который называется камербанд, оказался совсем не страшным – для таких ребят, как я, есть варианты с застежками.
Сколько Джонас за это заплатил, я не знаю. Когда осторожно начал разговор об этом, он махнул рукой и сказал, что организаторы не обеднеют. Так что и галстук-бабочку, и лакированные туфли я осваивал без особых угрызений совести. И мне легче, я ведь собирался свои платить.
Посмотрев на себя в зеркало, я чуть не присвистнул. Как же меняет человека одежда! Надо будет обязательно сфотографироваться. Нельзя терять такой шанс. Может, я больше никогда смокинг не надену!
По дороге зашел в магазин и купил «Полароид» плюс две кассеты по десять фотографий. Возьму с собой, сделаю селфи с Солком. И автограф попрошу. Баловство, конечно, эти моментальные снимки – и недолговечные они, и дорогие – доллар за фотографию. Ладно, кассеты в «Березке» покупать буду. Или Шишкина попрошу привезти. А почему я просить кого-то буду? Я и сам буду ездить. В очень недалеком будущем.
Опера оказалась длинной, нудной, я чуть не заснул. Нет, во время арий Фигаро или графа зал оживал. И я тоже. Но когда актеры начинали речитативы на итальянском – который, на минутку, тут вообще мало кто знает, – сон подступал снова. И зал с золотой лепниной я уже рассмотрел, и всех актрисок тоже. Даже из хора. Что теперь делать?
В антракте, разумеется, пошли в буфет. Выпить кофе с коньяком, съесть по еще одному «Захеру».
– Андрю, вы не думали перебраться в Штаты? – Солк не подкачал, выдал мне предложение сразу после дежурных фраз про оперу. – Я мог бы организовать вам лабораторию, помочь защититься… Ваша находка – очень перспективная тема.
– Выбрать свободу?
– Ну, не в смысле побега, как это делают ваши диссиденты. Просто у нас лучше возможности для научной работы. Да и, чего скрывать, платят куда больше. Какой-нибудь MD в год может и сотню тысяч долларов заработать.
– И заплатить с них кучу налогов.
– Есть вычеты для научных работников.
Нет, каков, а… Морозову даже не предлагал – сразу начал искать слабое звено в делегации.
– Джонас, я ценю ваше предложение, но нет.
– Можно узнать почему?
– Очень невысок процент эмигрантов, кто может выжить в вашей конкурентной среде.
– Вся Америка стоит на мигрантах! – пафосно заявил ученый. – Я же пробился!
– А управляется белыми англосаксами, – пожал плечами я. – Потом, я уверен, что исследования бактерии начнутся сейчас во многих научных коллективах. Это же, считай, Нобелевка.
– У вас приоритет!
– Но гораздо худшие стартовые условия. Пока я перееду, освоюсь в новой лаборатории, подучу язык… Меня стопроцентно обойдут и помашут ручкой.
Прозвенел первый звонок, мы с Солком переглянулись.
– У вас очень практичный ум. Я уверен, что вы преуспеете.
– А я – нет. Да и потом, не хочется Родину бросать. Как бы высокопарно это ни звучало. Мне очень нравятся русские женщины. – Тут я засмеялся, вспомнив, как отговаривал Томилину ехать провожать в аэропорт. – Вряд ли я смогу жить с американками.
– О да! Русские женщины – это что-то! – Солк допил кофе, отставил чашку. – У нас в Союзе была такая переводчица! Хоть я и женат, но, честно сказать, почти не устоял.
– И что же остановило?
– Наш офицер по безопасности предупредил, что она из КейДжиБи, и ее так ко мне… Как же он сказал? Ага, подводят!
Раздался второй звонок, народ из буфета потянулся в зал.
– Я могу рассчитывать, что этот разговор останется между нами?
– О, разумеется! Мы обсуждали с вами, как элегантно Сюзанна и графиня решили проучить распутного графа!
– Прямо вижу, как вы вставляете эту фразу в отчет вашему куратору из КейДжиБи! – Солк захохотал. – Пойдемте.
После окончания оперы решили немного прогуляться по ночной Вене. Шли по Рингштрассе, дышали почти весенним воздухом. Профессор пустился в воспоминания о том, как ему пришлось воевать с торгашами после отказа от патента на вакцину, и я вдруг вспомнил. СПИД. Вот кому можно рассказать, чтобы донести сведения до тех, кто сможет ими воспользоваться.
– Джонас, – сказал я, дождавшись конца рассказа. – Я сейчас тебе скажу одну вещь, ну, скажем так, секретную. Нет, нет, это не государственный секрет! – Я увидел обеспокоенность на лице Солка. – Постарайся поверить, прошу. Источник надежный, вне всяких сомнений.
– Да, говори, – ответил посерьезневший вмиг ученый.
– Возможно, ты видел статьи о редких заболеваниях у геев и наркоманов – саркоме Капоши и пневмоцистной пневмонии?
Американец неуверенно кивнул. Ну да, он таких статей видит десятки чуть не ежедневно.
– У меня есть хороший товарищ, он работает в секретной лаборатории. Недавно им доставили образцы тканей. Так вот, похоже, нас ждет страшная эпидемия. Масштаб бедствия невозможно переоценить. Миллионы зараженных. Ретровирус, который вызывает приобретенный иммунодефицит. Смертность… высокая. От маргиналов это очень быстро перейдет на обычных людей, в том числе детей. Передается половым путем и через кровь. И чем раньше выделят возбудитель и придумают терапию, тем лучше.
– Настолько все серьезно? – спросил Солк. Вроде без недоверия, уже хорошо.
– Сведения точные.
– Ты меня пугаешь, Эндрю, – сказал Джо-нас. – Я найду авторов этих статей, изучу вопрос. У меня есть связи в Центре по контролю и профилактике заболеваний.
– Хорошо бы еще подключить ВОЗ. Но если что, вы же помните? Мы только что обсуждали великолепно сыгранную увертюру, так же? Пожалуйста, мое имя нигде не должно звучать в связи с этим.
– Кстати, увертюра мне не очень понравилась, если на то пошло, – ответил Солк и пожал мне руку.

* * *

Счет в банке открыть удалось на удивление легко. Третий день командировки у нас был выделен на культурную программу. Посольство организовало экскурсию в венский Эрмитаж – Хофбург. Два часа по зимней резиденции австрийских Габсбургов нас водил гид. Еще час был выделен на самостоятельное изучение шедевров живописи, скульптур…
Наша группа мигом разбрелась по залам, я же, посмотрев на часы, быстро отправился к выходу. На соседней с Хофбургом улице – Шауфлергассе – было отделение банка Oesterreichische Kontrollbank. Это мне вездесущий Раппопорт сообщил и даже показал на карте Вены. Я зашел в него, на английском попросил сотрудника проводить меня к менеджеру фрау Браун, которая занимается обслуживанием счетов. Ей заранее позвонил американец.
Миниатюрная австрийка за полчаса, безо всяких вопросов, открыла мне счет по загранпаспорту, дала к нему чековую книжку и телефонные коды для совершения переводов. А также свою визитку: «Если у хера Панова возникнут какие-то вопросы». Ячейка в депозитарии тоже была оформлена за пару минут – мне выдали ключ и еще один код для опознания. Подписал только дополнительно два экземпляра договора – требование американца. Положив в сейф деньги от Раппопорта и чековую книжку, я с чистой душой отправился обратно в Хофбург. Подождал на выходе всю группу, смело ответил на вопрос «Столыпина», что мне понравилось больше всего:
– Конечно, императорские апартаменты. Неописуемая роскошь, хотел бы я так жить!
– У нас были в истории люди, которые жили в подобных условиях, – многозначительно ответил Галушко. – Плохо кончили в семнадцатом.
– Тут с вами не поспоришь… – Мне осталось только развести руками.

Глава 17

Первым, кого я увидел, вернувшись на подстанцию, был Харченко. На костылях, но румяный. Водитель стоял, поучал каких-то молодых, незнакомых фельдшеров. Или это практиканты из медучилища? Похоже, нашего студенческого братства на подстанции прибавилось:
– …тут понимание надо иметь! В организме все взаимосвязано. Из жопы волос выдернешь, а из глаз слезы льются!
Фельдшеры посмотрели на Харченко очень так скептически и полезли изучать внутренности салона рафика.
– Панов! Вернулся! – Водитель увидел меня, поковылял навстречу. – А говорили, ты сбежал на Запад. Рассказывай, как там оно? Дефициты кругом?
– Наврали. Приехал, как видишь, – пожал плечами я. – Там хорошо, если деньги есть. А так – будешь только смотреть на витрины магазина, а с краю зубы твои на полочке лежать будут, потому что не нужны. Как нога?
– Заживает. Зашел вот больничный на оплату сдать. Скоро на тросточку перейду, а там и на работу. Слушай, говорили еще, что тебя ловил КГБ, но не поймал.
– Если бы я хотел сбежать, не поймали бы.
– Кстати, слышал новый анекдот про загранкомандировку? Мне кум рассказал…
– Как же, помню, три раза чуть не обоссался, – улыбнулся я.
Харченко был в своем репертуаре.
– Да ладно, слушай. Возвращаются со всемирного конкурса скрипачей двое. Один занял второе место, другой снялся из-за травмы. Первый горюет-убивается, товарищ его утешает: «Ты что, ты же второй в мире! Концерты, карьера, все дела!» – «Ты не понимаешь, за первое место приз – скрипка Страдивари!» – «Подумаешь, скрипка! Тебя теперь весь мир знает! Скрипка! Да что в ней такого?» – «Ну, для меня поиграть на скрипке Страдивари – это как тебе пострелять из маузера Дзержинского».
Я вежливо поулыбался. Мне не терпелось увидеть Лену, поэтому, пожав руку водителю, я чуть ли не бегом поднялся на второй этаж. Томилина, как на заказ, стояла возле аптеки. Я оттащил ее в сторону, обнял, поцеловал.
– Перестань, люди вокруг… – чуть посопротивлялась она, но не отодвинулась. – Ну, рассказывай, что там, как ты?
– Я же вчера по телефону уже все…
– Ну что ты как маленький! По телефону не то! Давай с самого начала, как прилетели, чем в самолете кормили, как там! Все подробности! – От нетерпения Лена даже стукнула меня кулачком по плечу.
– Ладно. Туалетная бумага там белая и в два слоя. И бумажные полотенца – тоже. Газетами задницы никто не подтирает. Представляешь?
– Дурак! Про интересное рассказывай! А посмотреть привез?
– Туалетную бумагу? Нет. Зато вот что… Это тебе. – Я достал из «дипломата» полиэтиленовый пакетик с логотипом парфюмерного магазина и выудил из него красную коробочку.
– Ой, «София»! – воскликнула Лена. – Это же «Коти»! Самый модный аромат! Мне девчонки рассказывали! Можно понюхать?
– Да хоть выпить, – махнул я рукой. – Они же твои теперь.
Она расковыряла целлулоидную упаковку, высвободила на свет божий флакончик. С небольшим усилием вытащила плотно сидящую пробку, к которой на золотистую веревочку была привязана картоночка с названием. Чтобы не перепутать, наверное. Аромат даже я услышал. Приятный.
Просто в магазине, когда покупал, на третьей бутылочке я сдался и потом, сколько ни нюхал кофейные зерна, отличать один парфюм от другого не получалось. Так что я сказал продавщице: «Фюр муттер унд фюр фесте фройндин». Та подумала и поставила передо мной два одинаковых флакона. Я покачал головой и сказал, что фесте фройндин – цвай. Австрийка оценивающе посмотрела на меня и молча выдала третий пузырек. И упаковала в пакетики.
– Красота… – протянула Лена. – «Коти-и». Буду по большим праздникам душиться.
– Что так? А в обычные дни – «Серебристым ландышем», что ли? Пользуйся, пока есть. Потом еще куплю.
– Даже так? Спасибо, Андрюша! – Она чмокнула меня в щеку. – А еще что ты мне привез?
– Дома остальное… – Я даже шею пощупал: не свешиваются ли оттуда ножки Томилиной?
Тут диспетчеры позвали седьмую бригаду на вызов.
– Ой, а это… – затараторила Лена и вытащила откуда-то из недр одежды конверт. Довольно пухлый. – Держи, здесь две, как ты и просил.
– Только я отдам не скоро, может, и через полгода…
– Даже не думай, – легкомысленно махнула она рукой. – Ладно, мы на вызов. Я вечером позвоню! – крикнула она уже с лестницы.

* * *

А все началось с машины. Нет, лучше сначала. Прилетели мы днем, почти в час. Пока граница, досмотр, получение вещей – уже и три часа по московскому времени. Дома в пятом часу в итоге был. Разобрал вещи кое-как, помылся – и тут понял, что надо все бросить и ехать за машиной. Моей, блин, тачкой! К тому же на улице хоть и холодрыга (всего плюс десять против венских восемнадцати в день вылета), но снег уже стаял, дороги сухие. И руки прямо зудят, так хочется самому за рулем посидеть!
Позвонил Владимиру, у которого моя машина стояла до сих пор. Ждала меня, красавица. И через десять минут уже ловил такси. Приехал, поговорили, подарил ему магнитик из Вены. И тут он выдал:
– Хороший у тебя друг, я бы так, наверное, не вписался.
– Стоп, не понял я чего-то. Или я слушаю не сначала? – уточнил я.
Короче, после недолгого сопротивления, возникшего сразу, как до Владимира дошло, что он проговорился о том, чего я знать не должен, я выяснил очень интересную вещь. Передо мной с мастером пообщался… дядя Темир. И сказал, что всю сумму, которой не хватает до объявленной цены, он добавит. А объявлять цену не выше десятки, чтобы не отпугнуть высокой ценой. Так что теоретически я мог купить машину и за рубль.
И уже сидя за рулем, я лихорадочно думал, где мне взять еще две тысячи. Потому что княжеской фамилии надо было отдать шесть. Четыре у меня было. Еще две можно наскрести, продав наследство студента. Да и не будет там такой суммы. Ну часы, джинсы, тряпки всякие. Повезет – тысячу получу. Так это если покупателей найти. А если жучилам возле магазина сдавать, и половины не наберешь.
Блин, надо было взять тот перстень, хрен бы с ним. Зато должен бы не был никому. Потому что мне такие подарки не нужны. Дружба – это дружба, и для своих надо делать бесплатно все, что можно. И еще кое-что из того, что делают за деньги. А шесть тысяч – это, скажу вам, зарплата начинающего врача года за четыре, наверное, если не больше. И брать их за одну консультацию на бегу буквально мне совесть не позволила бы даже с богатых и незнакомых.
В итоге я позвонил Томилиной и попросил у нее недостающую сумму в долг. А она мне их дала – без расписки и даже без вопроса, когда отдам. И не спросила, зачем они мне понадобились. Хорошо хоть врать не пришлось.
Ладно, пора, на скорой сегодня делать нечего, можно ехать. Вышел на улицу, смотрю – знакомый силуэт с костылями возле моей машины крутится. Что там Миша хоть делает? Открутить что-то пытается?
– Забыл что-то, Харченко? – спросил я у конкурента Евгения Вагановича на отдельно взятой небольшой территории.
– Твоя, Андрюха? Из-за бугра пригнал? Что за фирма? Красота ж какая! – погладил он крыло, не обращая внимания на грязь.
– Здесь купил. Самоделка.
– А сколько отдал? Прокатишь? – Миша не успокаивался.
– Отдал свои, твоих там не было. Садись, до метро подвезу, – открыл я ему дверцу.
– Ничего себе, доктор, да тут и ручек нет, кнопки одни! До чего ж техника дошла!

* * *

Тьфу ты, еду к Давиду и не знаю даже, дома ли он. Остановился у автомата, позвонил. Сидит, учится.
К подъезду своего бывшего жилья я подъехал с шиком. Все-таки необычная машина, даже для Москвы такие сейчас редкость. Не только мужики оторвали головы от какого-то чермета, который они обследовали, наверное, на предмет того, доедет ли это корыто на колесиках самостоятельно до пункта приема ржавых железяк. Дамы, которые кучковались у лавочки, тоже заинтересовались. Редколлегия устного журнала «А у нас во дворе» по случаю холода обсуждала новости стоя, но поближе к новому объекту внимания двинулись как по команде.
– Привет, Андрюха! – обрадовался Давид. – Проходи, я чайник поставил, сейчас чайку сварганим! Ты же теперь за рулем, даже по пивасу не выступить.
Откуда-то выбежал Кузьма, потерся спиной о штанину. Скучал, значит.
– Ага, услуга «трезвый водитель» отсутствует, – на автомате ответил я и только потом прикусил язык.
– Это как? – полюбопытствовал Ашхацава.
– Ну, когда ты решил бухнуть, вызываешь такую службу, и трезвый водитель везет тебя домой в твоей тачке. Дорого, конечно, зато надежно.
– В Австрии такое видел? Вот буржуи проклятые, чего только не придумают!
– Ладно, пойдем, подарки дарить буду.
Мы сели на кухне, Давид начал расставлять чашки, мыть заварник. Я достал из портфеля сверток, положил на стол.
– Это мне? – поинтересовался абхаз, но к пакету не притронулся.
– Тебе, кому же еще? – пожал я плечами. – Открывай.
Хороший фонендоскоп для любого врача – штука статусная. И будет ею еще долго. Сейчас и простая финтифлюшка, через которую только взрыв услышать можно, тоже дефицит. А такая – с массивной головкой, с хорошими мембранами – и вовсе заведомый предмет зависти коллег и как знак качества для пациентов. Вот и Давид проникся. Он только что не плясал с подарком. И в уши засовывал, и себя слушал.
– Ну, Пан, уважил! Вот это подгон! Я о таком даже не мечтал!
– Это еще не все, – сказал я и достал другой сверток, уже в простой газете «Известия». К тому же старой.
– А здесь что? – спросил Ашхацава. – Тоже из-за границы?
– Нет, это продукт отечественный, советский. Ты разворачивай, не стесняйся.
Наверное, что-то изменилось в моем голосе, так что абхаз вскрывал презент осторожно.
– Это что? – спросил он, уставившись на две «котлеты», каждая из которых была перетянута резинкой. Обычной, черной, которую режут в подсобках продуктовых магазинов из велосипедных камер.
– Деньги, Давид, не узнаешь, что ли? Шесть тысяч рублей твоего дяди Темира. Их он отдал Володе, у которого я машину купил. Ни за что не поверю, что ты не знал.
– Ты понимаешь… – начал оправдываться Ашхацава.
– Понимаю. Если я не абхаз, то меня можно считать дешевкой, которую покупают за деньги. Твой дядя, Давид, нанес мне оскорбление. Только тот факт, что ты мой друг, не дает мне пойти и набить ему лицо. С друзьями так не поступают, впрочем.
– И что теперь делать? – Давид отодвинул сверток от себя.
– Поехать к дяде Темиру и отдать ему деньги. А я объясню, почему так делать нельзя.
– Ну поехали. – Ашхацава встал, вздохнув, выключил газ.
Мы оделись, вышли. Деньги я себе в чемодан опять засунул. Давид сел рядом со мной, сунул картонную коробку из-под сливочного масла на заднее сиденье. Пассажир Кузьма даже не мяукнул. Понимает, прожора, что домой возвращается.
– Ну, командуй, – сказал я. – Куда ехать?
– На Каширку, – хмуро задал направление абхаз.
– Там куда? Каширка длинная.
– К метро, – буркнул Давид.
Доехали до Тульской, повернули на Варшавку. Когда повернули на развилке, где ответвлялось Каширское шоссе, я вспомнил, что вон в том белом доме живет в общаге лейтенант Видных. Видел два раза всего, а адрес в память врезался. Наверное, отложилось благодаря фактурной дознавательнице, которая произвела на меня такое неизгладимое впечатление в психиатрической клинике.
– Здесь где? Что молчишь? – спросил я, когда слева появились корпуса онкоцентра, на строительство которого антисоветчик Сахаров отсыпал из личных сбережений кучу бабла.
– А я знаю? – вспылил Ашхацава. – Я сюда на машине не ездил! Как из метро идти – знаю. Вон, наверное, сейчас налево, на перекрестке.
– Предупреждать надо, я не перестроился, – буркнул я. – И куда ты меня направляешь? Односторонка же! Дальше поворачивать надо! Он что, возле больницы живет? – спросил я, когда мы наконец-то повернули в нужном направлении.
– Нет, ему операцию вчера сделали, удалили опухоль. Там еще лимфоузлы убирали, так что сказали, дней десять полежит, а потом на амбулаторку выпишут.
Блин, как-то неудобно получается – человека вчера резали, а я собираюсь деньгами в лицо ему швырять. Придется смягчить и выразить недовольство одним лишь вербальным способом.
Мы долго искали место для парковки, чтобы потом идти меньше. Только встали между двумя «копейками», одинаковыми, как близнецы, как я хлопнул себя по лбу.
– Предупреждать же надо было раньше! В больницу приехали, а с собой ничего не везем. Нехорошо получается.
– Так ему есть ничего нельзя, операция же на полости рта, – сказал Давид.
– Ну, цветы тогда можно…
– Цветы – мужчине?!
– Ладно, проехали. – Я вылез из машины, закрыл дверцу. – Лучший мой подарочек – это я.
Хитрый Ашхацава белый халат взял с собой. А что, надел – и практически пропуск в любое медучреждение получил, с ним можно забраться в такие больничные дебри, что простым смертным и фантазия не подскажет. От архива до прозекторской или операционной. Ну и студенческий. Этот охраняет там, где начинают задавать вопросы из серии «А вы кто такие?».
А мне пришлось идти к ворчливой гардеробщице. Дал ей рубль, и она выдала мне вполне пристойную спецодежду медика, а не белую накидочку, которая у меня всегда почему-то ассоциировалась с анекдотом про действия населения при ядерной бомбардировке. Да, с тем самым, где советовали завернуться в простыню и выдвигаться своим ходом к ближайшему кладбищу.
Поплутав по лестницам и переходам, мы зашли в «челюсти» – так везде сокращают длиннючее «челюстно-лицевая хирургия». В холле на входе стоял телевизор, несколько больных с перевязанными лицами смотрели передачу «Ленинский университет миллионов». Это я заглянул через плечо старичка, который держал в руках программку из газеты. Пузатый чиновник в галстуке вещал из ящика про моральный кодекс строителей коммунизма, про нравственные основы советского общества. Рожа пропагандиста уже не влезала в телевизор – снимали его общим планом.
– Ты чего тормозишь? – Князь потянул меня за рукав. – Завтра пара по политэкономии, наслушаешься еще.
– Ты про Фрейда спрашивал. – Мы зашли в длинный коридор, начали искать нужную палату. – Помнишь? Музей в Вене и прочее.
– Ну?
– Так вот, по Фрейду, люди сублимируют в своей речи подсознательные недостатки и скрытые желания. Озабоченный постоянно говорит о сексе, женщины на диете – о еде. Как ни включу какого-нибудь партократа, обязательно попаду на тему морали, долга… Не потому ли, что наши чиновники чувствуют внутри себя недостаток нравственности?
– И подсознательно к ней тянутся?
– Да нет, только болтают.
Посмеявшись, мы зашли в палату к дяде Темиру. Внутри были еще двое пациентов, которые после приветствий деликатно вышли. Мы сели возле кровати абхаза, переглянулись. А как с ним говорить-то? Во рту – тампоны, торчит дренаж. Горло тоже перевязано.
– Дядя Темир, мы пришли тебя проведать, – подал голос Давид.
– И поблагодарить за помощь с машиной, – добавил я. – Вот, хочу вернуть деньги, что вы доплатили. Это ни к чему.
Я достал сверток с купюрами, положил на тумбочку. Темир замычал, взял его, сунул мне обратно. И что ты тут будешь делать?
– Дядя говорит, – «перевел» мне Давид, – ничего не надо. Подарок тебе.
Темир согласно промычал что-то.
– Может, тогда какие лекарства достать? – Мы с Ашхацавой переглянулись.
Абхаз отрицательно помахал нам рукой.
– Значит, у вас все есть?
Поднятый большой палец был нам ответом. Темиру надоело общаться с нами жестами, он взял ручку, блокнот. Написал об операции. Выяснилось, что дяде удалили часть языка и теперь придется заново учиться есть и говорить.
– Шашлык в мясорубке для тебя молоть будем, – неудачно пошутил Давид и заработал подзатыльник. Впрочем, дяде Темиру идея понравилась, он даже улыбнулся слегка. Жизнерадостный мужик, он обязательно выкарабкается.
Мы рассказали дяде последние новости, я описал поездку в Вену. Было видно, что Темиру это интересно, слушал он все внимательно. А потом пришла медсестра с каким-то жидким супчиком. Обед. Будут заливать местный суп-пюре через трубочку. Мы попрощались, пошли обратно на стоянку.
– Дядя был рад нас видеть. Надо будет на неделе еще разок к нему заехать.
– Есть такая детская игрушка, – сообразил я. – Магнитная доска. Под стеклом – чешуйки металла и магнитный карандаш. Очень легко писать и стирать.
– Кажется, в «Детском мире» видел, – покивал Давид. – Куплю.

* * *

Ну, еще один визитик – и хватит на сегодня. Очень уж обширная программа. Устал я от этой беготни, надо отдохнуть нормально. Сейчас съезжу к Лизе, вернусь и отключу телефон. Буду спать, пока не надоест.
Давид благородно вызвался поехать домой на метро.
– А зачем? Я все равно к Шишкиной поеду, тебя завезти – даже крюк делать не придется. Сиди уж.
А абхаз явно воспрял духом. Наверное, переживал, что я с дядей разругаюсь. Сел в машину уже с улыбкой на лице.
– Слушай, а в музей Фрейда ты ходил? Как там? Интересно?
– Не ходил. Ты же понимаешь, нас пасли круглосуточно. Особо не разгуляешься. Но дом, где музей находится, видел. Да и что там интересного? Квартира его, библиотека. Даже кушетка, на которой лежали его больные, и та в Лондоне. Говорят, они ее вывезли с собой, когда Фрейда выпустили из Австрии.
– Это вам рассказывали? Экскурсия была по городу?
– Угу.
Не объяснять же, что в музее я был, когда первый раз в Вену ездил. Году в одиннадцатом, наверное. Обычная квартира, ничего выдающегося. Никакого пиетета перед стулом, на котором когда-то якобы сидел старина Зигмунд, я не испытывал. Тот ли это стул? А кто его знает. Ну и ладно, вот поверхность, которой касалась задница знаменитого мужика. Мне в обморок от счастья упасть теперь, что ли?
– А в опере как? Все расфуфыренные?
– Да, дамочки – в вечерних платьях, в брюликах. Мужики – в смокингах. Да у меня же фотографии есть, достань дипломат.
Мы остановились за какой-то остановкой, и я показал Давиду полароидные снимки. Ясное дело, двух кассет мне не хватило, я потом за добавкой бегал.
– А это что за мужик? – спросил абхаз, показывая фотографию. – Ты с ним и на других фотках.
– Джонас Солк, изобретатель вакцины от полиомиелита. Водил меня в оперу, кстати, по своему пригласительному. А это мы в Венский универ ходили. Видишь, на стенке мемориальная доска? Это Ландштайнер, который группы крови обнаружил. И вирус полиомиелита. Джо-нас сказал, что получается символично: один открыл вирус, другой – вакцину от него.
– А ты так, на всякий случай, – засмеялся Давид.

* * *

К моему несказанному счастью, Лиза была дома одна. Кинулась на шею, зацеловала. Пока меня не было, Шишкина удачно подстриглась – сделала себе каре, как у Натали Портман в фильме «Леон». У девушки даже был такой же черный чокер на шее.
– Но откуда? – обалдел я.
– Мамина подруга привезла. – Лиза показал меня язык, потащила к себе в спальню. Тоже соскучилась.
Там мы, конечно, зажгли. Голая Шишкина в одном чокере, да еще на четвереньках… У меня чуть сердце из груди не выскочило.
– Я тебе подарки привез, – сразу, как перевел дух, принес сумку из прихожей. – Вот это тебе духи «Коти». Французские.
– Миленько! Спасибо.
Энтузиазма у Лизы было сильно меньше, чем у Томилиной.
– А это кружки с Моцартом для родителей. Видишь, какие смешные ручки в форме скрипки?
Кружки Шишкину заинтересовали мало, так же как и ледовое вино, две бутылки которого мне удалось протащить через таможню.
Девушка начала пытать меня насчет конференции, Солка… И тут я сделал ошибку. Рассказывая про оперу, между делом сболтнул про предложение профессора «выбрать свободу».
– Ну и дурак, что не согласился! – надула губки Лиза. – Такое предложение случается один раз в жизни! Уехал бы, обустроился, потом меня бы к себе перетащил.
– Но как? – удивился я. – Мы же даже не супруги…
– Так в чем же дело? Давай поженимся!
– Это ты мне так предложение делаешь? – еще больше обалдел я.
– И какой будет твой положительный ответ? – Лиза забралась на меня, уперлась руками в грудь.
Вдруг почему-то вспомнилось, что чокер по-английски – это душитель. И что мне теперь делать?

Глава 18

– Извини, ты только постарайся не обижаться, – собрался с мыслями я. – Пока отвечу «нет». Мне надо закончить институт, найти свое место в жизни. – Я заторопился, увидев меняющуюся мимику Лизы. – Не хочу быть примаком при профессорской семье Шишкиных.
– И долго продлится это «пока»?
Девушка слезла с меня и прикрылась одеялом. Послание «кина не будет» отправляет. Извините, Елизавета Николаевна, но у меня после таких бесед настроение продолжать наши забавы тоже пропало напрочь. Я слишком хорошо помню, как ты начала плясать под мамину дудку по щелчку пальцев.
В последнюю секунду воздержался от рассказа номера первого из хит-парада мужских анекдотов – про то, что Пановы в неволе не размножаются. Зачем ссориться окончательно? В конце концов, я же не сказал финальное «нет».
Эх, студент… От твоего наследства одни проблемы. А я – просто жертва обстоятельств, разве не так?
Короче, встреча подошла к концу. Даже чай не предложила. Ты мне больше не подружка, ты мне больше не дружок, забирай свои игрушки… Впрочем, нет, никто мне в сердцах подарки возвращать не стал.
Я поехал домой не спеша, хоть улицы были, по меркам двадцать первого века, почти пустые. Устал просто, вот и осторожничал, боясь попасть в передрягу. Но гаишники все равно тормознули. Странно, вроде не нарушал ничего. Подошел старший сержант, козырнул:
– Извините, что остановили, машина у вас интересная…
– А я уже думал, за то, что крадусь медленно.
– Это как?
– Да анекдот про гаишников. Стоит на посту милиционер, прислонился к стеночке, дремлет. Мимо «Волга» на скорости сто пятьдесят – вжик, а он ноль внимания. Потом «шоха» на скорости сто двадцать – и никакой реакции. Тут едет «запор» горбатый, скорость сорок, постовой тормозит его и спрашивает: «А куда это ты мимо нас крадешься?»
Гаец смеялся до слез. Подошел его напарник, тоже поржал над анекдотом. Походили вокруг машины, поцокали языками. Попросили поднять капот. Не верили, что внутри газовский мотор. Посветили фонариком, убедились. Да и отпустили. Даже документы не проверяли.
По дороге заехал в гастроном, купил еды, причем даже почти без очередей, – и домой.
Главное, не забыть отключить телефон, чтобы вот прямо никто и никак. Но возле лифта меня перехватил председатель правления нашего кооператива Благонравов. Высокий и худощавый, сутулящийся из-за своего роста. Да еще и глуховат, наверное, на правое ухо – постоянно к собеседнику левым боком слегка поворачивается. Из окна высматривал, что ли?
Но оказалось, что действовал он как раз в моих интересах. Кляузница Пилипчук не успокоилась. Написала жалобу, что я занимаю жилплощадь не по нормативу, и требовала привести ситуацию, как говорится, к реалиям социалистической законности. С козырей зашла, скотина. Так как мне, одинокому и бездетному, полагалась однушка, да и то – под вопросом. И волевое решение ректора и МГК тут не предъявить, ибо слова – они и есть слова. Бесследно исчезнувшие колебания воздуха.
– А на какое число назначено заседание правления по моему вопросу?
– На третье апреля, это пятница.
– Спасибо, Борис Васильевич, что-нибудь придумаем к этому дню. Кстати, вот возьмите, сувенирчик из Вены, на конференцию ездил… – Я сунул ему магнитик, которых накупил обильно. А что, дешево и сердито. И написано латиницей, опять же.
В расстроенных чувствах и с кошачьей коробкой под мышкой я зашел в лифт. Что ж за день такой? Где я прогневил высших сущностей, что мне вместе с хорошим и плохого подсыпали? И Пилипчук, гадюка… Вот чего ей не хватает в этой жизни? Ладно, завтра все. Спать сейчас, пошли все в болото!
Телефон я услышал еще от лифта. Долго звонит, настырно. Вот как назло, ключ в кармане за что-то зацепился. Но там дождались, видать, сильно надо было. Так что я узнал, что там, на другом конце провода, не дожидаясь повторной попытки.
– Ну что, Панов, доигрался, блин, на скрипке? Предупреждали тебя, козла? Завтра с утра ноги в руки – и к следаку. От показаний отказываюсь, мол, был пьян, перепутал. Догнал? Шутки кончились! – И бросили трубку.
Что за хренотень? Опять я начало пропустил. С какого перепугу мне этим заниматься? Или я не заметил, как переместился в подвал при гараже? Оглянулся по сторонам – нет, все еще дома. А тут и объяснение подоспело, не прошло и минуты. На этот раз межгород. А по нему мне только один человек звонить может.
– Андрюша, сынок, у нас тут беда… – Голос матери звучал глухо, будто из погреба.
– Что случилось?
Я сел на пол и открыл коробку с котенком. Вот кому все нипочем: полдня в машине катался – и хоть бы пикнул. А тут будто в сеть включили, вскочил и побежал сначала на кухню, а потом – в туалет.
– Федю… избили сегодня… сильно очень… в больнице он…
– Я могу помочь чем-то? Лекарства достать? Может, договориться, чтобы его в Москву перевели? Я не обещаю, что вот прямо завтра все сделаю, но займусь…
– Нет, Андрюша… Они сказали… – Голос в трубке куда-то уходил со звоном, потом возвращался с треском, но пока все понятно было. – Федя говорит, что это они из-за тебя так сделали… Что ты знаешь…
Охренеть. Вот оно что. Обещали, было дело. Я, если честно, про тот случай забыл почти. Не то что совсем из памяти выбросил, но думал, что все осталось в прошлом. Цинев все порешал. Виноватые назначены, следствие идет своим чередом. А оказывается, все только начинается.
– Я приеду. Утром. Разберемся, – сказал я и повесил трубку.
Телефон снова зазвонил, едва я отошел от него. На шаг буквально, не больше. Вечер перестал быть томным.
– Вы где пропали? Раз пять уже звонил.
Это Морозов. И он не будет беспокоить, чтобы поговорить о погоде. Значит, что-то случилось.
– Да здесь я, никуда не пропал. Просто много вопросов пришлось решать.
– Давайте завтра к двенадцати к нам, поедем к Чазову, надо отчет держать.
– Игорь Александрович, не могу. Там у меня… Короче, я на день-два в Орел уезжаю. Срочно. Там… по семейным обстоятельствам. Если можно отложить, я, как вернусь, сразу сообщу. Или без меня тогда. Но правда, ехать надо – кровь из носу.
– Вы хоть понимаете?
– Да все я понимаю, Игорь Александрович, но так сложилось. Простите.
– Серьезное что-то? Ладно, я свяжусь с ним, перенесем. Вам помощь нужна?
– Сам справлюсь, спасибо.
Что у нас там дальше по программе? Цунами в Москве? Падение метеорита? Визит рептилоидов?
Вернул меня в этот мир требовательный мяв. Привез домой – дай пожрать, сколько можно терпеть эти издевательства над простым котом? Кстати, о главном. Надо теперь позвонить Давиду, пусть завтра опять заберет голодающего.

* * *

Поспал я часа четыре, не больше. Нарубил бутербродов, сыпанул в термос чаю, добавил кипятка – и вперед. Залил бак бензином на пустой заправке где-то за Подольском и потом остановился только за Чернью, оросить обочину. Хреново ехать ночью, если честно, не люблю. Но зато с рассветом уже въезжал в Орел. Тормознули только раз, на стационарном посту перед городом. Да уж, приметная машина – не всегда хорошо. Пришлось провести коротенькую пресс-конференцию.
А дальше без приключений. Что там ехать? Вперед, и не поворачивать. Только на перекрестках останавливаться.
Мать Панова, несмотря на будний день, дома была. Моему приезду не удивилась ни грамма. Как бы между прочим отдал ей австрийские гостинцы. Видно, не до того ей.
– Ну, рассказывай, что стряслось? – спросил я ее, когда совершил все ритуалы после дороги.
Она помолчала, наверное, с мыслями собиралась. Крутила только чашку на блюдце. Чай выплескивался, но Панова этого не замечала.
– Вчера Федя домой не пришел. Он в военкомате устроился, так всегда в одно и то же время возвращался. А тут – тридцать минут, час, а нет его. Я сначала думала, задержался, мало ли что. А тут Галя позвонила, она в приемном, в Семашко работает. Говорит, скорая привезла, избитый весь, переломанный. Я поехала, ждала, когда операцию закончат. Девчонки потом пустили, я к нему… А он говорит, били и сказали, что ты все знаешь, за что… Во что ты впутался, Андрюша?
Я задумался, что говорить.
– Да там… в прошлом году еще, на вызове. А потом мне угрожать начали, чтобы у следователя не так сказал, как было. Выгородить своих хотят.
– Так надо в милицию обратиться! Что же это такое?
– А ты думаешь, откуда они?
Чашка, звякнув, упала на пол, развалилась на кусочки, и от нее поползла во все стороны лужа.
Панова схватила тряпку, начала убирать, да так и застыла с осколками в руках.
– И что же делать?
– Прорвемся, мам, постарайся успокоиться. Я все решу.
Поехали потом в больницу скорой помощи. Мать студента, как ни странно, не обратила внимания на машину. Да что там, она даже не спросила, чей транспорт.
Федор Викторович лежал в травматологии. В двухместной блатной палате. Досталось мужику крепко: перелом ключицы, трех ребер слева и двух – справа, плеча. Это все закрытые. И голень, левая – открытый, многооскольчатый. Ну и плюсом сотряс головного мозга. Ушибы мягких тканей – вообще не в счет. Пока Панова ходила узнавать подробности, я с отчимом студента пообщался. Объяснил вкратце, откуда ветер дует, без деталей, так, общее направление.
– Видели, кто бил?
– Ага, трое, – прошептал Федор.
С поломанными ребрами особо не раскричишься. Да и обезболивающими его залили если не по брови, то близко к этому. Свой же. Так что клиент сейчас в некотором тумане, и опрашивать его официально вряд ли возможно. Так я же приватно, для себя.
– Знаете кого?
– Нет. Но или военные, или…
– Менты, – закончил я за него. – Старые, молодые?
– За сорок все. Наверное. Не помню…
Ну тут понятно, информации в ближайшие дни не дождешься. Даже милиция ничего не узнает и будет искать неведомых хулиганов.
Что-то мелькнуло в голове необычное. Мысль, что ли? Хулиганы… Ну да, у Панова же есть тут старые приятели, которые местные раскладки должны знать от и до. Осталось вспомнить, откуда они тогда выходили? Из третьего подъезда? Или второго? А звали их? Хоть бы одно имя в памяти всплыло, блин. Не буду же я у матери студента спрашивать про неизвестно кого. Кирилл, точно, чернявый, из второго подъезда, он еще куртку застегивал.
Тут и Валентина Семеновна пришла, начала бурную деятельность по усиленному уходу за своим мужем. Там поправить, тут погладить. Переживает.
– Ты здесь еще побудешь? – спросил я у нее.
– Да, конечно, я посижу, вдруг что надо будет.
– Я тогда домой поеду, отдохну. Слушай, а Кирилл из нашего дома, он где сейчас?
– Это какой? Из двадцать седьмой квартиры? В пивнушке, наверное, – скривилась Панова. – Никак не посадят, шатается по району…
– Ну все, потом вернусь, поесть тебе привезу.
С именем я не прогадал, вспомнил правильно. И номер квартиры у меня есть. Вряд ли бездельник, по которому тюрьма плачет, в такую рань пойдет в пивнуху. Спит еще наверняка. А если и ушел, то любой забулдыга дорогу к злачному месту покажет быстро.

* * *

Как ни странно, но открыл дверь Кирилл после первого же звонка. И не похож на пропойцу ни разу. Слегка нечесан, лицо немного помято. Но это потому, что только проснулся. Выхлопа от вчерашних возлияний носом не чую.
– О, Пан, – протер он глаза и протянул руку. – Не ожидал. Ну заходи. – И он поддернул чуть сползшие семейники.
– Да выходи лучше на улицу, там потрещим.
– Родаков нет, мешать не будут. Давай, а то я не жрамши еще.
Я зашел, чуть посомневавшись, разулся и сунул ноги в чьи-то тапочки. Надеюсь, их хозяин не страдает каким-нибудь агрессивным грибком, способным проникнуть через носки и сожрать кожу с ногтями за десять минут.
Пока Кирилл разогревал на сковородке макарохи, я в который раз подумал, что в той самой двухсотой секции надо было микроволновку покупать, а не бестолковый видак. Повелся на экзотику, как же. Помню, как выносил при очередной чистке гаража коробку с видеокассетами на мусорку. И Пилипчук бы могла пожаловаться только на то, что я ее таинственными волнами из-за стены облучаю.
Кстати, была же история из серии «Если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят». Приехали на вызов к шизофренику в психозе – тот решил, что сосед сверху его облучает, надел шапочку из фольги, взял топор и ступил на тропу народной войны. Мы приехали уже к финалу драмы, когда болезный изрубил соседскую дверь и ворвался в квартиру, к счастью, пустую. Мы забежали обездвижить борца с инопланетчиками – а там на полу разбросаны магнетроны от микроволновок, штук пять, соединенные в сеть. Его и вправду облучали. Короче, один шизофреник боролся с другим.
– Точно жрать не будешь? – спросил Кирилл, водружая на разделочную доску сковороду со скворчащими сероватыми рожками. – А то матушка много оставила.
– Да нет, спасибо. Слушай, тут такая фигня приключилась. Вчера вечером отчима моего избили…
– Да ты что? Вот это засада! Пан, это точно не наши! Викторыч – мировой мужик! Да его тут каждая собака уже знает! Он и пацанам тут помогал, вон, Витька Мельников из Афгана пришел, так он его чуть не за руку водил, жилье выбивал. А то они в общаге впятером в одной комнате… Да и так… Не, местные не могли!
– Есть вариант, что это приезжие. Нельзя ли разузнать? Может, кто видел? Федя говорил, что трое были, вроде за сорок, не то менты, не то вояки.
– Слушай, я сейчас сгоняю, у пацанов поспрашиваю, конечно… Но тут…
– Деньги нужны? Вот возьми. – И я вытащил из кармана купюру. Ага, пятерка. Достаточно на «побегать разузнать». Надо будет, еще дам.
Как ни странно, результат появился через пару часов. Может, чуть больше, но не сильно. Я вроде только задремал – и звонок. Дошлепал до телефонного аппарата в прихожей, поднял трубку.
– Спишь, что ли? – требовательно спросил Кирилл. – Давай, через пять минут у тебя будем.
Пришел он не один. Из-за плеча Кирилла выглядывал молодой, чуть старше двадцати, парень. Коротко стриженный, взгляд пристальный. Особая примета имеется – верхней половины правого уха нет. Ровненько так, как по линейке отрезано. И тут я вспомнил рассказ про афганца, которому отчим чем-то помог.
– Знакомься, это Витек, – представил его Кирилл, по-хозяйски заходя в прихожую. – О, сосисочки! – обрадованно воскликнул он, открывая холодильник.
– Оставь, это матери в больницу, – остановил я нахлебника.
– Ну ладно, я тогда побегу, некогда мне с вами, – сразу же изменил планы Кирилл. – Вот, Мельник все расскажет, он знает. – Это он уже обувался. Скоростной парень. Еще пара десятков секунд – и за ним хлопнула дверь.
– Сильно Федор Викторович пострадал? – спросил Витек. – Может, помочь надо? Подежурить, Валентину Семеновну подменить? Я сейчас на работу устраиваюсь, время есть.
– Избили его сильно, переломы, сотрясение.
– Кирюха говорил, что могли приезжие? Терлись тут трое на зеленом «Москвиче», с московскими номерами. Вчера и позавчера.
– Номера заметил? Хоть что-то?
Я не детектив и с трудом представлял, что делать дальше? Ну узнаю я регистрационные данные этого драндулета? И что? Сейчас нет даркнета, где за приемлемую цену можно приобрести базу любых данных – от банковских кредитов до пищевых предпочтений в сервисе доставки. Пойду в ГАИ выяснять хозяина? Или побегу к Циневу – искать справедливости? Так не будут же чекисты охранять меня день и ночь до конца жизни! Просто я что-то делал, не задумываясь над тем, что дальше. Лишь бы двигалось. Ну и вину перед Федей я все-таки чувствовал, хоть и не было ее.
– Номера не запомнил, а мужиков этих видел.
Что-то в этом парне подкупало. Видно, что за отчима искренне переживает. И помощь предложил не потому, что положено, а будто родному. Ну и Афган за плечами – в том, что это тот самый Мельников, которому помогли с жильем, сомнений не было. Короче, рассказал я ему усеченную историю. Без подробностей, но и так понятно было, кто за этим стоит.
– Давай поищем их, – предложил Витек. – В Орле всего две гостиницы, не считая какого-нибудь Дома колхозника, если такой есть. Они могли и где-то в частном секторе снять, на Выгонке, к примеру, или на Половце. Но я бы начал с «Орла». Если они просто приезжие, то искать жилье по частникам – терять время. А им надо задержаться, подождать результат. Кто-то же должен либо дать им отбой, либо скомандовать дальше действовать. Тьфу, мразота! – Его аж покоробило от перспектив продолжения силового воздействия. – Втроем на мужика – и то западло, а на женщину…
– Поехали, – согласился я. – Сосиски сейчас отварю, матушке завезем.

* * *

Витек только присвистнул, когда я приглашающе кивнул на машину. Но на этом все его реакции и кончились. Он сидел молча, пока мы не доехали до больницы Семашко. Будто просто выжидал чего-то. А я пытался прикинуть, как можно искать неизвестно кого в гостинице. «А у вас тут не живут три мужика на зеленой машине?» Хотя, наверное, весь вопрос в материальной заинтересованности отдельных лиц. Заплати побольше, вспомнят всех в зеленых носках и с насморком.
Впрочем, нам повезло. Только мы переехали мост через Оку, пропустив древний трамвай, как Мельник впервые за время поездки подал голос:
– Вон они!
– Где?
– Видишь, из универмага выходят? К дому быта идут.
Впрочем, троица тут же развернулась и пошла мимо магазина к реке. Тут же загорелся зеленый для нас, я повернул направо и припарковался у какой-то пятиэтажки. Я сунулся было на выход, но Мельник остановил меня:
– Сиди, я сам. Наверное, они в столовку пошли, здесь за углом.
Минут через пятнадцать тонтон-макуты неспешно выползли из-за угла и двинулись в сторону гостиницы «Орел». Близнецы-братья прямо. Коренастые, у всех затылок плавно переходит в плечи. Жирок, конечно, тоже имеется, но пузанами их не назовешь. Типичные бригадиры из девяностых. А метрах в тридцати за ними спокойно шел Витек. Махнул мне рукой: мол, оставайся на месте.
Вернулся Мельник нескоро, почти час прошел. Я даже заводился, грел салон. Потому что температура на улице хоть и плюсовая, но сильно свежо еще. А красавица моя тепло держит не очень уверенно. Хотя с нынешними ценами на бензин можно и круглосуточно греться, все равно бюджетно получится.
– Ну что, как я и думал, поселились в гостинице, номер на втором этаже, я срисовал. Зашли в гастроном, купили три бутылки водки, колбасы вареной и хлеб. Уже начали бухать.
– Ну, таким по пол-литра на рыло – только для затравки. Что делать будем?
– А ты что предлагаешь? Убивать, конечно, хлопотно, искать начнут, – сказал Витек так спокойно, что у меня реально мороз по коже пошел. – А руки-ноги поломать, так и ничего. А, Пан? – засмеялся он. – Не бздишь?
– Есть немного, – признался я.
– Так и у меня очко не железное. Но у нас есть помощь друзей. – И он, нещадно фальшивя, пропел строчку из битловской «With a little help from my friends». – Предлагаю привлечь одного товарища. В госпитале вместе лежали, брюшной тиф лечили, познакомились, оказалось, земляки.
Товарищ жил в частном секторе, на той самой Выгонке, которую упоминал Витек. Район-чик возле железнодорожного вокзала. Заплутать среди, казалось, абсолютно одинаковых улиц, наверное, было бы очень просто. Выбраться, конечно, можно – улицы прямые, но где тут что, без проводника не разберешься.
Я в переговорах участия не принимал. Вылез из машины, поздоровался с Димой, ответил на привычный уже вопрос «Что за тачка?», а затем наблюдал за процессом со стороны. Вернулся Витек буквально через пару минут. Товарищ, наверное, борец-вольник. Уши сломанные, кулаки если и не как голова моя, то ненамного меньше. Хотя роста среднего и живчик.
– Ну все, заедем за ним в восемь вечера. По домам пока.
– Так, может, постоять возле гостиницы, покараулить этих?
– Они все равно вернутся ночевать, даже если уйдут, так что смысла нет. А гасить их будем в номере.
Да уж, занимайся я этим самостоятельно, наверняка ничего не вышло бы. Повезло мне с Мельником.

* * *

Как-то странно все это. Спроси меня кто хоть день назад, что я буду делать, ответа не получили бы. Не знал. А вот так, на уголовное преступление идти – и вовсе в мыслях не было. Но стоило мне приехать в Орел, и будто подменили меня. Институт питания? Академик Чазов? Дочь Брежнева? Какое-то все далекое и ненатуральное. Я почувствовал себя совсем другим. Настоящим? Азарт даже появился. Поехал еще раз в больницу, отвез Панову домой. Все равно Федя спит, пусть отдохнет.
Нашел старую куртку какую-то, померил. Тесновата в плечах, но не сильно. Не идти же драться в хорошей одежде. В кармане, кстати, лыжная шапочка лежала, тоже пригодится. Я даже прорезал дырки для глаз и рта. Ну все, бандюк натуральный. Не устану удивляться сам себе. Хотя, в конце концов, за себя же в итоге вписываюсь. Обезвреживаю боевой отряд врага. Это же не мафия из кино, где по щелчку пальцев находят бойцов и наемных убийц. Так что следующие еще неизвестно когда появятся. К тому времени актуальность моих показаний может сильно снизиться.
Встретились возле машины, даже не ждали друг друга. Сели и покатили. До Выгонки ехать минут двадцать, если не спеша. Дима нас уже ждал, прогуливался на перекрестке.
На секунду закралось подозрение: я на слово поверил чужому парню, который просто ткнул пальцем в троих мужиков. Ага, сейчас приедем, а нас там доблестная орловская милиция ждет. Нервы, все от них.
Когда третий участник мероприятия сел на заднее сиденье, под ногами у него брякнули какие-то железяки.
– Что там? – спросил я.
– Арматуры нарезал, – с таким же спокойствием, что и Мельник до этого, ответил Дима. Вот тут я понял окончательно: все всерьез.
Заехали мы к гостинице откуда-то совсем не с центрального входа. Припарковались по команде Мельника в какой-то подворотне. Прошлись немного, зашли во двор – и оказались на месте. Витек показал нам на темный угол:
– Там постойте. Схожу, проверю.
Он открыл какую-то дверь и вошел внутрь. Вернулся через пару минут, подошел к нам.
– Ну что там? – не выдержал я.
– На месте. Все трое. Бухают. – Он помолчал немного и продолжил: – Значит так, расклад следующий. Мы с Димкой идем вперед, ты, Пан, сзади, держишь дверь. Какой ты боец, я не знаю. Будем считать, что никакой. Так что просто стой и лови, кто попробует в дверь ломиться. Сильно не лупи, а то убьешь еще, – почему-то хохотнул он. – Ну что, погнали. Зашли, вышли и уехали.
Я схватил покрепче кусок арматуры, похвалив себя, что догадался надеть перчатки. Надо бы, конечно, обернуть ее чем-то, выскользнет еще в самый неподходящий момент. Ладно, нечего думать. Спрятал железяку под куртку и пошел.
На служебной лестнице тускло светила какая-то сороковаттная лампочка, не столько освещая, сколько обозначая свет. Ни в служебном ходе, ни в длинном коридоре нам никто не встретился. И столик дежурной по этажу тоже пустовал. Я раскатал свою шапочку, ожидаемо промахнувшись. Пока я устанавливал прорези для глаз на место, Мельник с Димой натянули на носы свои шарфы.
Витек подошел к двери и громко постучал. Изнутри кто-то пьяным баритоном спросил:
– Кто?
– Милиция! – уверенно ответил Мельник. – Проверка паспортного режима!

Глава 19

Лупить мне никого и не пришлось. Первым в открывающуюся дверь ломанулся Дима и отшвырнул стоящего у себя на пути в сторону. Мельник, влетевший сразу за ним, тут же ударил его арматуриной куда-то по плечу. Судя по хрусту, что-то сломал. Мент, разбрызгивая кровь, упал на пол, закричал. Второго срубил Димон. Сначала по правой руке, протянувшейся к тумбочке, и сразу по левой, которой мужчина пытался прикрыться. Этого я узнал. Тот самый с лошадиной мордой, что пугал меня у гаражей. Третьим ударом Димон попал в ключицу, и тут хруст был погромче. Да и вопль посильнее. Отлетев в сторону, он врезался в окно и разбил его. На улице зазвенели осколки, кто-то крикнул.
Дверь туалета открылась, и на пороге встал третий с вопросом:
– Вы чего расшум…
Договорить он не успел. Развернувшийся Дима попал железкой наотмашь по челюсти. И тут же – коротким замахом вдогонку куда-то по плечу.
Еще один крик – и мы дружной гурьбой выскочили из номера. Снизу на лестнице послышались голоса, топот обуви, причем, как мне показалось, стремились познакомиться с нами не только дамы. Но мы скромные и вот уже, спотыкаясь, бежим по служебной лестнице.
Во дворе пока тихо, весь гвалт где-то сзади остался. Дима первый срывается с места и, бросив на ходу: «Угол Русанова и первой Курской», – исчезает в темноте. Мне тоже хочется бежать, но Витек придерживает меня за рукав:
– Шапочку сними.
Блин, пошел бы я сейчас по улице, весело было бы. Я стащил с головы самодельную балаклаву. Сунул в карман куртки, пригладил волосы.
– Пойдем, только спокойно, не метушись, – снова успокоил меня Мельник.
Пока шли до тачки, я все ждал, что сзади кто-то закричит «Стой!». Но нет, никто и ничего. В подворотне сели в машину. Витек бросил на пол загремевшие железки, залез на заднее сиденье. Вот тут я первый раз пожалел, что тачка у меня двухдверная. Завел двигатель, тронулся.
– Тише только, не газуй, – успокоил меня Мельник. – Взлетишь – не сядешь. Давай по трамвайным рельсам, Димку заберем.
Хорошо сказать – езжай. Вот тут один трамвай поворачивает направо, а другому – дорога прямо. Скосил взгляд на Витька – ага, в сторону смотрит. Значит, туда. Наш третий ждал нас на первом перекрестке. Я даже не останавливался, притормозил, он запрыгнул и уселся рядом со мной. Только начал разворачиваться и вдруг увидел ментовский УАЗ, едущий навстречу.
– Алкаша в вытрезвитель везут, – успокоил меня Дима и показал на одноэтажное здание слева от нас. – Давай прямо.
Выехали на другую улицу, и я повернул к Оке. Миновали гостиницу, оставив ее слева, универмаг, возле которого впервые заметили московских гостей. Я скосил взгляд и увидел, что Димон в руках вертит пистолет «лошадиной морды». Точно, лежал в кобуре на тумбочке. Я эту деталь интерьера почему-то сразу запомнил.
– Ты зачем пушку скоммуниздил?! – Меня начал бить отходняк. Я остановился прямо на мосту.
– Случайно цапнул… – Димон развел руками, наставляя на меня ствол. Я одной рукой рулил, другой отвел от себя оружие. – А че, какие-то стремные чуваки, с пушкой…
– А Мельник тебе не сказал?
– Витек, а что ты мне должен был сказать? – Наш подельник обернулся к товарищу.
– Да не парься, это менты приблудные. Не орловские. Москвичи какие-то…
– Ну и что? Хоть менты, хоть торгаши, мне без разницы. А пестик – говно, конечно, пукалка, чтобы застрелиться можно было. Из этой хрени за десять шагов в сарай не попадешь, – презрительно сказал он и бросил пистолет на коврик к арматуре. Я ударил по тормозам.
– Да вы охренели?! Нельзя так с оружием!
Вышел из машины. Оглядевшись, собрал все наши железки в тряпичную сумку, включая пистолет «лошадиной морды» и кобуру, протирая все шапкой. После чего запрыгнул на высокий бордюр, подошел к перилам и по одной вещи выбросил в Оку. Последней полетела шапочка в паре с сумкой. По реке еще плыли одиночные льдины, и я подумал, что, будь похолоднее, пришлось бы постараться, чтобы железобетонно избавиться от улик.
По возвращении в машину застал бурную дискуссию на тему «Будут ли орловские менты вписываться за московских».
– …зуб даю, застегнут рты и будут молчать в тряпочку, – убеждает Дима Мельника. – Иначе им самим уголовка светит. Приехали в город, избили человека, да еще пушку пролюбили… Вот увидишь, скажут, что сами подрались по пьяни, и все. Слушай, а что мы сюда поехали? – Это он уже мне. – Давай разворачиваться, нам же на Выгонку.
Пока ехали, парни молчали. Ладно, потом обсудят. А лучше будет, если забудут.
Высадили Диму, и, прощаясь, я протянул ему четыре четвертака.
– Не подумай, что купить тебя хочу. От чистого сердца. Помог, не отказал.
– Да брось ты, – отвел мою руку парень. – Димка рассказывал, как твой отчим за него хлопотал. И ты молодец, не стал в углу плакать, по кабинетам правду искать. Пошел и сделал. Уважаю. Да и так – прикольно же вышло.
– С меня простава тогда. Собирайтесь в нерезиновую в гости, «Националь» не обещаю, но что-нибудь попроще организую. Я номер телефона Мельнику оставлю.
С Витьком ехали молча. Только возле самого дома он, уже выйдя из машины, сказал:
– Ты не переживай, никто ничего не скажет. Мы с Димкой… да ну, говорить не хочу. Если что, я тебя не знаю. Давай, Викторычу привет. Я к нему зайду обязательно.
Мы жмем друг другу руки, и я уже со спокойной душой отправляюсь к матери. Говорить ей или промолчать? Орел – город маленький, все друг друга знают. Парни-то ничего не скажут, не из болтливых. А вот мать?
Возле подъезда я сел на лавочку. Только теперь меня отпустило напряжение, которое держало с самого утра. Как Мельник сказал тогда, что замочить гадов – хлопотно, с того момента будто сам не свой был. Правильно ли я сделал? Может, надо было сдать этих ментов чекистам, и с концами? Приедут вместо них новые или дело кончится на этих? А вычислят парней? За своих милиция, в принципе, должна землю рыть. Или нет? И машина моя, как бельмо на глазу, крутилась там целый день. А, сгорел сарай, гори и хата! Даже если глупость сотворил, все уже случилось. Значит, и жалеть нечего.

* * *

Спал я спокойно, без сновидений. И не вскакивал среди ночи с постели, вспоминая поломанные конечности и челюсти избитых ментов. Панова ночевала в больнице, и я бессовестно проспал. Глаза продрал почти в девять часов. Умылся, позавтракал, собрал еду – и в травматологию.
Федя уже чувствовал себя получше. Температура была вечером, что не удивительно при таких травмах. Позаглядывать бы в палаты, поискать вновь прибывших. Смотришь, и встречу кого знакомого. Да кто же меня пустит?
Но новости поступили от матери студента, мне даже спрашивать не пришлось. Она и рассказала, что вечером привезли сразу троих жестоко избитых, и лежат они в отдельной палате. Ну ладно, Пановой говорить ничего не буду. Язык без костей. А Феде ведь намекнуть можно? А с другой стороны, я вспоминаю, какой он правильный, до тошноты прямо – и это говорит за то, что лучше промолчать. Чем меньше народу знает, тем спокойнее. А узнает он своих обидчиков, так я тут уже ни при чем.
Как-то время незаметно прошло. Вот вроде только что в больницу ездил, а уже четыре вечера. Пора и в путь. Увидел возле хлебозавода ларечек, остановился, купил баранок, захотелось почему-то. Буду ехать и грызть по дороге. Чаю сейчас только в термосе заварю.
Никто меня не останавливал, и я проехал сквозь Орел на север, подгадав «зеленую волну».
И на стационарном посту гаишники не посмотрели в мою сторону. Даже обидно стало немного – я на такой крутой тачке, и никому не нужен. Разогнался потом до сотни и поехал, изредка обгоняя грузовики. Пустая почти дорога, хорошо.
Позади уже остались Мценск и Чернь. Да и Плавск я практически проехал, вон, слева уже Курган Славы, который у них на северной окраине. Считай, треть пути позади. Надо притормозить немного, бараночку с чайком заточить, а то на ходу – это не еда. Только подумал, как увидел впереди какое-то скопление машин. Авария, что ли? Забыл про перекус и двинулся дальше. Как подъехал поближе, обнаружил малый джентльменский набор: ментов и виновников торжества.
Блин, вот как на пустой почти дороге, безо всяких поворотов, можно такое натворить? И ведь не стемнело еще. «Жигуль» всмятку, живого места не осталось, такое впечатление, что его жевал какой-то великан, а потом выплюнул. Чуть поодаль – грузовик, «зилок». Ну, этому только морду слегка помяло. Сколько же тут жертв? Но вижу пока одного, лежит прикрытое каким-то покрывалом тело, а рядом сапог стоит. Обычный, кирзовый, сильно ношенный. Пешехода сбили? Вот что и страшно: если обувь слетела, можно не проверять, сто процентов труп. Иногда метров на пятьдесят улетает. Может, скорая всех пострадавших увезла? Потому и нет их до полного набора?
Я остановился возле гаишников, копошащихся с рулеткой.
– Помощь нужна? Я медик.
– Нет, этому, – кивнул на тело сержант, – уже не надо.
– А в «жигуле»? Там даже модель не разобрать.
– Не, в нем пострадавших нет. Вон, стоит, – показал гаишник на мужика, топчущегося у разбитой машины.
Тот вдруг сорвался с места и подбежал к нам:
– Вы в Москву? Подвезете? Мне просто надо срочно! Жена рожает!
– А ДТП оформлять, протокол?
– Фигня, парень, завтра вернусь! Все бумаги оформим, я договорился! Тем более что я пострадавший. Ну, возьмешь? Надо, так заплачу, только довези побыстрее!
– Ну садись, если все вопросы решил.
Я медленно проехал мимо места аварии, потом набрал скорость.
– Нет, представляешь, – скороговоркой забубнил мужик, – я еду, навстречу – грузовик. Тут выскочил откуда-то хрен этот, прямо под колеса «зилку». Пьяный, наверное. Тот уворачиваться начал, но все равно зацепил, даже затормозить толком не успел – и в меня. Слушай, ты знаешь, где роддом возле «Ждановской»? Мне туда. Я говорил, что жена рожает? Представляешь, три года не беременела, а тут получилось! А я еду, а он…
– Слышь, помолчи немного, – остановил я его. – Знаю я этот роддом, завезу. Чай будешь?
– Буду, – кивнул мой пассажир. – Меня Саней зовут. Представляешь, позвонили, говорят, забрали Маньку мою в роддом, а ей по срокам еще три недели ходить. Вот как этим врачам верить? Я тогда в машину – и ходу…
Молодой, тридцати нет. А издалека намного старше казался. И ни царапины. Даже не верится, что он в такой передряге побывал. Видать, его день еще не наступил. Но болтать не перестанет, это из него адреналин выходит. Я достал термос, подал ему.
– Наливай. Только без сахара. В бардачке баранки, бери.
Так и доехали мы до Москвы. Мужик с жены переключился на разбитую машину, потом успокоился, задремал даже. Но все равно я узнал про него, его жену Машу, работу, командировку и все остальное. Успеваемость в третьем классе только не осветил. А машина оказалась служебной, поэтому и переживаний особых не было. В аварии он не виноват, оформят документы, спишут. И новую получит.

* * *

Хорошо дома. Привык я уже тут, в этой квартире. Естественно, менять ее на что-то не хочется. Да и вложился я в нее – дай боже. Деньги эти мне, конечно же, возвращать никто не будет. Надо у старших товарищей спросить, вдруг посоветуют что дельное. Не может быть такого, чтобы выход не нашелся. На крайний случай пойду искать защиты у Гали. Уверен, у принцессы с решением такого пустяка проблемы вряд ли появятся. Но как же мне не хочется к ней обращаться! Должен ведь буду, а это последнее, что мне надо. Не бойся, не верь и не проси. Вот принцип, по которому можно жить в обществе Брежневых, Циневых и иже с ними.
И выспался на славу. С утра в институт надо обязательно съездить. К Чазову – завтра, это мне вечером Морозов сообщил. Так что сегодня – только учеба.
Интересно, кого это принесло? Звонят в дверь, как на пожар. Ага, моя милиция меня бережет. Участковый наш, встречался я с ним. Вот только фамилию его никак не вспомню, вылетела из головы напрочь.
– Гражданин Панов? – Подозрение так и сквозило в его голосе, будто он точно знал, кто здесь живет, а вышел кто-то другой.
– Ага, – кивнул я. – Он самый.
– Я пройду? – И, не дожидаясь разрешения, милицейский лейтенант отодвинул меня и протопал в квартиру. А за ним… Еще трое. К бабке не ходи – опера. Короткие стрижки, колючие глаза. Махнули ксивами. Что-то там оперуполномоченные 33-го отделения милиции.
– Что-то случилось? – спросил я в спины довольно бодро продвигавшегося непрошеного народа.
– Что-то случилось, – ответил участковый. – Видеомагнитофон импортного производства чей? – показал он на видеодвойку.
– Мой.
– Вот постановление на обыск. – Один из оперов сунул мне бумагу. – Товарищи понятые, пройдите.
В квартиру вошли местный дворник в компании с каким-то бомжеватым товарищем.
– Видеомагнитофон «Филипс». Серийный номер CP 349492. Все видят?
Понятые покивали. А я, честно сказать, впал в ступор. Быстро же ответка за Орел прилетела. Официально избиению ход побоялись дать, зато в запасе оказались вот подобное. Или это часть общего плана?
– Пишем протокольчик, расписываемся.
Опера для порядка пошарились по квартире, но особо ничего не трогали, похоже, знали, за чем шли.
– А вам, Панов, придется пройти в отделение. Расскажете, как крали технику у советских граждан. Напоминаю, что чистосердечное признание по закону смягчает вину.
От такого хамства я онемел. К такому я готов не был, это точно.
– Что стоим, гражданин Панов? – начал подгонять меня мент. – Паспорт не забудьте.
Минут через пять я жертвенным бараном плелся за лейтенантом. Что случилось?
До отделения пешком дошли – да и что тут, метров двести если есть, и то хорошо. Я почему-то больше боялся перспективы пропустить пары по политэкономии.
Меня тут же отвели к дежурному, попросили выложить все из карманов. А что там – три рубля с копейками, ключи в связке и паспорт. Все мое добро вместе с часами отправилось в конверт из оберточной бумаги, а меня без объяснений запихнули в обезьянник. Вернее, это потом станет аквариумом и обезьянником, а пока никаких панорамных решеток, обычная камера, не очень большая. Хотя нет, вру, в этой ни источника водоснабжения, ни сортира не было. В углу на голых дощатых нарах спал какой-то синяк, источавший дикое амбре из употребленного, наверное, за неделю. Чуть поодаль от него бодрствовал еще один, лет сорока щупленький мужичок с нечесаными сальными лохмами и землистого цвета лицом. Этот уже мучился от похмелья, пытаясь прогнать недуг древними экстрасенсорными практиками – схватился ладонями за виски и слегка раскачивался вперед и назад.
Я сел и постарался отвлечься от происходящего. Говорят, помогает. Вон, академик Вовси, ну, который у Булгакова в «Мастере» доктор Кузьмин, хвастался после отсидки по делу врачей, что в камере целый учебник в уме придумал, а потом, как вышел, сел и записал. Впрочем, мне столько сидеть не хочется. Так что я пытался сочинить отчет для другого академика, Чазова. Что рассказывать, о чем сообщать. Увлекся я этим делом, даже не обратил внимания, когда замок в двери загрохотал.
– Панов? С вещами на выход! – рявкнул кто-то невидимый мне с порога.
Какие вещи? Усы, лапы и хвост – вот и все мое имущество. Меня повел по коридору, потом по лестнице хмурый сержант. Остановил перед какой-то дверью, постучался, дождался звукового сигнала и завел в кабинет.
– Присаживайтесь, Панов, – показал мне на стул хозяин кабинета. – Моя фамилия Пилос, Аркадий Борисович.
Я сел и уставился на своего визави. Толстяк в очках с большими диоптриями. Минус пять, наверное. Как он еще в органах служит и комиссии проходит? Или таблицу оптометрическую наизусть выучил? Лысина на полголовы – очень весело, если учесть, что его фамилия с латыни переводится как «волосатый». Костюмчик сильно жизнью потрепан, небось, на локтях пиджак уже прохудился местами. Да и галстук как бы не от папы в наследство достался.
– Короче, гражданин Панов Андрей Николаевич, – сказал он, аккуратно разложив перед собой несколько листов бумаги. – Возиться мне с тобой некогда. Давай я тебе все перспективы обрисую, а ты сам выберешь. Статья сто сорок четыре Уголовного кодекса РСФСР. Кража. Пункт первый – до трех лет, либо исправработы до двух, или даже вообще – штраф. Пункт второй – это когда повторно или с проникновением в жилище, ну и далее неинтересно, от двух до семи. Пункт третий – группой лиц, так тут санкция с четырех до червонца. Плюс конфискация. Смотри, Панов, ты же первоход, сейчас быстренько признаешься, получаешь наказание, не связанное с лишением свободы. Помощь следствию и добровольное сотрудничество гарантирую. Или даже явку с повинной оформим. Вообще красота! – чмокнул он губами, типа и сам бы хотел чистуху составить, но только по старой дружбе уступает такой лакомый кусочек мне.
– А госнаграды помогут? – поинтересовался я. Вовлекся в торг, значит.
– А есть? – спросил Пилос и нацелил ручку в листок.
– Да. Грамота от МГК и от Моссовета. Плюс памятный подарок.
– Конечно! Это обязательно зачтется! – радостно ответил мент. – Точно условно дадут, месяцев шесть, не больше!
– Вы уж извините, а можно все-таки узнать, а что же я украл? – как можно более осторожно спросил я.
– Вот раззява. – Он даже руками развел. – Пожалуйста, заявление от гражданина Извольского, проживающего по адресу: Столярный переулок, сорок… Ага, нашел! Двадцать первого марта неустановленные лица в промежуток между пятнадцатью и девятнадцатью часами проникли… Похищен видеомагнитофон «Филипс»…
– Ага, понятно. Можно листик бумаги у вас попросить? И ручку.
Обрадованный колобок (как же, на ровном месте палку срубил – кражу раскрыл, с чистосердечным!) дал мне необходимое.
– В свободной форме: я, такой-то, тогда-то, имея умысел, подробнее только, ничего не пропускайте.
– Извините, а «прокурору города Москвы» – должность с какой буквы писать? Со строчной или прописной?
– Ах ты… Щенок! – Он вырвал у меня листик, скомкал и бросил в урну. – Да ты!.. Меньше червонца хрен получишь! Все кражи через день на себя примешь! Сапоги мне лизать будешь!
– Вы бы для начала потрудились уточнить, где я был двадцать первого марта, – сказал я.
– И? На Луну летал? Был у бабушки в Архангельской области? – насмешливо спросил он. – Мы все проверим, Панов. Мне тут такие песни уже тысячу раз пели.
– С девятнадцатого по двадцать пятое марта сего года я был, гражданин Пилос, в городе Вене, столице Австрийской республики, о чем можно узнать из отметок о пересечении границы в загранпаспорте, сданном в ОВИР. Ну и из свидетельских показаний лиц, бывших со мной. Списочек составить? А на Луну не летал, извините.
У Пилоса вдруг проявилась неожиданная потливость – он с минуту тщетно пытался вытереть лицо. Представляю, что за мысли кружились у него в голове: чувак с госнаградами, место жительства, знакомые, забугорье в качестве алиби… Сейчас напишет жалобу, потом отбрехивайся до китайской пасхи. А на финише, если повезет, то выговор. А ведь могут и неполное служебное впаять, тут как судьба повернется. И не сажать тоже нельзя – сверху позвонили, попросили поработать с борзым студентом.
Дверь за моей спиной открылась, и очень знакомый голос сказал с порога:
– Аркадий Борисович, вот, возвращаю вам… – Процокали каблучки, и я увидел лейтенанта Видных. Эх, женщина-мечта! Достанется же кому-то эта трешка в форменном кителе… – Панов? Что ты опять натворил? – Это она на меня внимание обратила.
– Да мы тут с товарищем Пилосом решаем, как выйти из затруднительного положения.
Повисла недолгая пауза. Видных что-то просчитывала в голове. Словно калькулятор.
– Не буду мешать, – наконец холодно сказала она и вышла из кабинета.
Это Видных пока не поняла, кто тут в затруднительном положении оказался. А Аркадий Борисович все понимает. Моментом спрятал бумаги в ящик и метнулся за ней:
– Анна Петровна, одну минутку!
Ну, не минуту он был там, конечно. Чуть подольше. И не вернулся, Видных за себя прислал. Тут все и выяснилось.
Позвонили сверху. Прозрачно намекнули. А тут подвернулся Извольский с темой украденного видика и заявлением от некой добровольной помощницы милиции, сообщившей, что у соседа, ведущего асоциальный образ жизни, недавно появился видеомагнитофон, на котором тот устраивает просмотры… Дальше включился конвейер. Видик у меня изъяли, терпилу, похоже, попросили поправить номерок в протоколе.
– У меня чек остался после покупки, – холодно сообщил я мрачной Видных. Ей тоже не улыбалось улаживать все это дерьмо. – Грубо работаете!
– Я к этому всему отношения не имею! – Дознавательница развела руками. – Если чек есть, это, конечно, все меняет.
– Даже свидетели покупки в наличии.
Мне принесли самое искреннее извинение и вообще. И еще – раз сигнал был, то следователь магнитофон все же изымет. Вместе с чеком. Составят акт, все по закону, на дачу себе никто не утащит. Быстро проверят и вернут. Дело пары дней. Ну максимум – неделя, точно.
А на соседку посоветовали написать заявление о клевете и ложном доносе. Ничего ей, конечно, не будет, но нервы потреплют, в следующий раз подумает. Я вздохнул и пошел домой, чек искать. И думать: как сделать так, чтобы эта старая грымза забыла про меня навеки? А еще лучше – чтобы штаны меняла, когда только вспомнит. Ибо достала уже.
И политэкономию я пропустил!

Глава 20

Наверное, надо сходить на телефонную станцию и отказаться от этого проклятущего прибора. Не успел я зайти домой – снова здорово. Кого там на этот раз угораздило?
– Панов, Андрей, дорогой ты мой, выручай!
– Здравствуйте, Галина Васильевна. Рублей пятьдесят, наверное, смогу, но только до зарплаты.
– Да не надо мне твоих денег, я и сама могу дать, – слегка раздраженно ответила старшая фельдшерица. – Сможешь в ночь сегодня выйти? А то твоей разлюбезной Томилиной придется самой чемодан таскать.
Отомстила за шуточку про долг, признаю. Ничья пока.
– В ночь? Дайте подумать… Ладно, но за вами должок.
Схожу, развеюсь. А завтра политэкономии нет, так что заеду утром в институт, договорюсь с лектором по соцгигиене, кем бы он ни был, – и домой. Думаю, что встреча с академиком Чазовым по итогам участия в заграничной конференции кого угодно убедит в том, что студента надо отпустить. А пока оденусь в одежку попроще – и на работу. И Лену увижу, и новостей скоропомощного сообщества наберусь.
Приехал я чуть пораньше и, пока моя бригада была где-то на вызове, посидел с ребятами, попил чаю, развлек народ рассказами про заграницу. Блин, да почему же большая часть расспросов про то, сколько стоит снять проститутку, ходили ли мы в порнокинотеатры и удалось ли накупить дешевых джинсов и магнитофонов? Про конференцию хоть бы кто спросил. А там ведь решались вопросы офигенной важности. Уже сейчас бактериологи обеспокоены появлением микрофлоры, против которой антибиотики не очень-то и эффективны. А наших интересует, сколько стоит минет в придорожных кустиках.
Второй важной темой была диверсия, жертвой которой пал Серега Чуб, усатый здоровяк, мой сосед по шкафчику. Третьим в нем жил Саня Авдеев. Так вот, вчера ребята с восьмой бригады, которым надоело, что коллега Миронов постоянно пьет воду из их посуды, взяли и налили в кружку четыре ампулы фуросемида. Ну, чтобы до паразита дошло, что воду надо пить из своей посуды, а набирать самостоятельно. К сожалению, снаряд пролетел мимо, и раствор жахнул в пару глотков Серега, только приехавший с вызова.
Через некоторое время мочегонное подействовало. На непривычный к препарату организм так вообще чудесным образом. Доза оказалась приличной даже для двухметрового здоровяка. Всю ночь Чуб не выходил из туалета. Вернее, выходил, но, сделав несколько шагов, возвращался. Под утро обезвоженный фельдшер начал расследование. Молчали все, даже Мирон, который быстро понял, кому предназначалась чаша с ядом. Потому что в гневе Серега был страшен и мог запросто нанести предполагаемому обидчику травму, несовместимую с жизнью.
– А что же теперь всем рассказываете? – поинтересовался я.
– Так он отходчивый, пока смену сдали, он чаем отпился и даже смеялся немного. Ну, и восьмая бригада его на пиво повела, а после такого какие обиды могут быть?
Тут и седьмая вернулась. Пошел, принял хозяйство. Готов к труду. И отдыху, конечно. Томилина прожужжала мне уши, какая она теперь крутая автомобилистка, набралась опыта и даже научилась бесстрашно выполнять сложные маневры типа разворота на перекрестке и парковки задом. Шумахер в юбке растет, одним словом. Скоро можно будет доверить даже саженцы на дачу возить. И компост.
Первый же вызов нам достался странный – кто-то обгорел. Но когда Елена свет-Александровна начала узнавать, почему мы едем, а не спецбригада, то диспетчеры объяснили, что ожоги старые, кто-то там с дачи долго вернуться не мог. Короче, нам тут ничего не понятно, так вы съездите и узнайте.
Приехали. Квартира такая… интеллигентная. Книжные полки везде. Даже немного старомодный портрет Хемингуэя висит. И фото нашего коллеги Василь Палыча Аксенова, с автографом. С учетом нынешнего местопребывания бывшего доктора, а живет он где-то в Нью-Йорке, явное пренебрежение советской властью. А вот болезный поразил. Его внешний вид тянул максимум на какого-то бомжа со стажем лет пять.
Кроме него дома никого и не было. А он сидел грязнючий, воняющий гарью и многодневной пьянкой, на закопченном лице одни глаза блестят. Одежда – ужас, на ногах кирзачи какие-то.
– Извините за внешний вид, – сипло сказал он. – Тут такая история приключилась – прямо хоть в кино снимай. Рассказать, так не поверит никто.
Нет, бомжеватые алкаши так не разговаривают. Если отвернуться, то речи как раз от книжных полок и портрета писателя. Я так и сделал, любуясь стоящим за стеклом первым изданием «Камня». Обалдеть просто, да за такое… Даже не знаю цену этой вещи. Пара тысяч – самое малое. Или больше. С такими богатствами, пожалуй, можно и кирзачах ходить, забив на мнение окружающих.
– …сарайчик загорелся, я полез тушить, да куда там, – донесся голос пациента. – Сгорел дотла. Я поначалу не заметил, потом только дошло до меня, что я ожегся немного. Болеть начало. А машина сломалась, не поедешь. Представляете себе комизм ситуации?
– Скорее, трагизм, – повернулся я к нему. – Вы раздевайтесь, надо же посмотреть площадь ожогов.
Он встал и, морщась, начал снимать с себя одежду. Вслед за падающим на пол тряпьем примерно туда же двигалась и моя нижняя челюсть. Я просто охренел. Этот мужик… Как он еще жив?
– А когда это случилось? – подала голос Томилина. Тоже удивлена, ишь, какого петуха пустила.
– Так я же говорю, три дня назад.
Для подсчета площади ожога есть очень хорошее правило девяток. Голова с шеей и руки – по девять процентов, передняя и задняя часть туловища плюс каждая нога в отдельности – по восемнадцать. Ну и на промежность один оставшийся. В нашем случае две верхних конечности почти по три четверти, грудь, живот – практически целиком. И ноги – спереди все. Плюс лицо. И в качестве бонуса – верхние дыхательные пути, отсюда и сиплый голос. Итого не менее пятидесяти процентов поверхности – ожоги термические, большей частью второй, но есть участки, похожие на третью. Я не выдержал и, схватив пинцет, дернул пенек волоска на руке. Ага, морщится, не четвертая.
Итог: он должен уже умереть от ожогового шока. В Московской области завелись некроманты? Или нам достался былинный богатырь? Я схватил термометр, сунул ему под мышку, померил давление. Девяносто на пятьдесят, терпимо, конечно. Температура тридцать восемь и две. Ну да, воспаление, септические осложнения.
– Мочился? – задала Лена самый главный вопрос. Потому что если нет – то все, почки уже кончились.
– Да, поначалу только мочи мало было, и темная, как чай крепкий. А потом ничего. Нормально.
– Извините, а чем вы лечились? – полюбопытствовал я.
– Как чем? У меня там водка была, я ее держу… Знаете, с рабочими рассчитаться. Вот я ее и пил. Шесть бутылок употребил. Ведь что удивительно: пьешь и не пьянеешь, голова ясная. Из чего ее делают? Хорошо, сосед приехал, заметил, вывез меня. Хотел в больницу сразу, но я решил домой заехать, документы взять, вещи какие-то. Правильно же?
– Я позвоню от вас? – спросил я и пошел к телефону, вызывать на себя спецбригаду. Надо бы сначала наркотики сделать, но мне кажется, что ему уже по барабану.
Этих людей победить невозможно.

* * *

Утром я буквально на десять минут заскочил в институт. Зато сделал все – и с лектором договорился, и Давида увидел. И даже пригласил его в гости. Вместе с котом. Пора возвращать скитальца на основное место жительства. Предупредил только, что жратвы дома почти нет. А Шишкина, увидев меня, свернула куда-то в сторону. Мне, наверное, переживать надо начинать. Но пока некогда. А вот Оксана Гавриловна, соседочка моя, вызывает беспокойство. Радует, что сейчас наркота не в тренде, с нее бы сталось купить у барыг пару-тройку доз и подкинуть мне.
Видать, мысли эти так и застряли на моем лице, обычно не отягощенном подобными забавами. Ибо Игорь Александрович это дело просек. И начал натуральный допрос. Понятно, что он за дело переживает в первую очередь. А если я начну думать, особенно о чем-то другом, то последствия непредсказуемы. Хотя что душой кривить? Процесс пошел, и мое отсутствие на нем уже не скажется. Разве что кое-какие подробности я еще не сообщил. Про тот же дыхательный тест, к примеру. Насчет включения в лечение ингибиторов протонного насоса и без меня догадаются, омепразол я своими глазами видел в венской аптеке. И даже купил упаковочку.
Короче, признался я. Поделился тревогой. Рассказал про Пилипчук. И про кляузу в деканат, и про донос в ментовку, и про разборки в правлении.
– Самое простое в этом деле – кооператив, – чуть подумав, сказал он. – Скажи председателю… Он на твоей стороне?
– Вроде да. Предупредил же.
– Вот и скажешь ему, что у тебя хоть и нет ученой степени, но ты принимаешь участие в важном проекте на уровне правительства. Все, без подробностей. Этого более чем достаточно. Правление ответит твоей тетке, и она должна будет успокоиться. А с остальным… Надо подумать. Не пробовал наладить с ней контакты?
– Игорь Александрович, извините, но вы пробовали наладить общение с крокодилом в зоопарке? Эта женщина… Короче, нет, не получится.
– Ладно, подумаем, что можно сделать. А вот с милицией хорошо, что так закончилось. А то засади они тебя на время следствия в кутузку… Как она там называется?
– Следственный изолятор.
– Вот, в него. Сам понимаешь, ничем хорошим это бы не кончилось. Ладно, поехали. Отличный галстук, кстати. Это ты в Вене взял?
– Ага, в аэропорту, в дьюти фри, на последние.
Помню, я читал какую-то книгу, так там одному мужчине подарили уникальный галстук – красный, в маленьких подсолнухах, а в каждом цветке – небольшое синее сердечко. В книге этот подарок произвел на персонажа неизгладимое впечатление. Вот и я это чудо галантерейной промышленности пропустить не мог, оно ударило меня в самое сердце. Красный, но не того кричащего цвета, что через десять лет придумает Версаче, и не цвета советского флага, а нежный, будто цветок. И весь в золотых запятых. Или маленьких турецких огурцах, не знаю. Словами это не описать. Короче, купил я его втихаря, потому что светить таким транжирством перед коллективом было бы равноценно признанию в шпионаже на Антарктиду.
Следующим эмоциональным ударом для Морозова была моя машина. Я его предупредил по телефону, что поедем на моей, но подробностей он не знал. Вот так, наверное, дикари реагировали на зеркальца и железные ножи. За пять минут он задал столько вопросов, что я опешил. Потом, правда, вздохнул и сказал, что о таком чуде может только мечтать. Скорее всего, он подумал, что стоит агрегат, как космический корабль. На его посту все же можно себе позволить купить что-то на колесах. Ничего, потерпите, скоро по особому разрешению на «Бугатти» ездить сможете. Или нет.
Чазова мы застали изображающим императора Гая Юлия Цезаря. Тот, согласно легендам, тоже мог заниматься несколькими делами сразу. Вот и Евгений Иванович – листал бумаги, разговаривал по телефону и пытался не разлить чай.
Нам выделили десять минут. Потом академику надо было срочно куда-то ехать. Так что времени мы не теряли. Морозов рассказал о докладе и последующей дискуссии.
– А впечатление как? – спросил Евгений Иванович.
– Наверное, больше положительное. Потом подходили, интересовались, – осторожно ответил Игорь Александрович.
– Отличное, сказал бы, – влез я в разговор. Ну а что, сидеть китайским болванчиком? Меня тоже для доклада вызвали. Надо внести свою лепту.
– На основании чего сделаны такие выводы? – Чазов поправил сползшие на кончик носа очки.
– «Джонсон и Джонсон» – раз. «Байер» – два, – начал я загибать пальцы. – Испанская «Грифолс» – три, английская «Глаксо» – четыре. Представители этих компаний в должностях от старшего вице-президента до заведующего исследовательским отделом живо интересовались нашим исследованием и готовы вложить немалые средства в разработку методов диагностики и лечения.
– Нам уже есть что им предложить? – спросил Чазов.
Ну да, если к престижу научного открытия присоединяется хоть небольшой поток валюты, то тут и статус мероприятия совсем другой. Хотя Евгений Иванович и так уже небожитель, куда ему стремиться?
– Да, – мы кивнули, да и сказали одновременно.
– Ничего. Никому. Ни слова, ни намека! Понятно? – Чазов даже привстал со стула. – Только после нас. Все разработки должны получить наш приоритет!
– Даже тупиковые варианты? – поинтересовался я. Мне бы промолчать, но раз уж зашел разговор, то лучше сразу выяснить все.
– Уже есть и такие? – удивился Евгений Иванович.
– Конечно. Но выглядят привлекательно, – объяснил Морозов. – Бактерия выделяет…
– Потом, изложите это в докладной, – отмахнулся большой начальник. Правильно, ему в мелочи вникать не по чину. На то подчиненные есть. – Сейчас ваша задача – проведение клинических испытаний. Быстренько, аккуратно. Будут проблемы – обращайтесь, будем решать.
Ну все, цели ясны, задачи поставлены, за работу, товарищи, как говорил предыдущий хозяин страны. Мы встали, попрощались и направились к выходу, но Морозов вдруг сказал:
– Андрей, подожди меня в машине, пожалуйста, мне с Евгением Ивановичем еще вопрос решить надо.
Ну и ладно, мало ли что надо обговорить профессору наедине с академиком. Мне, если честно, это не совсем интересно. Хотя для Чазова это тоже было неожиданностью: глянул он на моего коллегу весьма удивленно.

* * *

Я прожил довольно долго и видел немало. Работа такая, меня трудно удивить бегающими голыми по улице с топором в руке, связанными непосредственно с господом богом прямой телепатической связью и подвергшимися влиянию неизвестных науке лучей с помощью обычной лампы накаливания. Но сегодня судьба показала мне, что я был слишком самоуверен.
Мы сидели у меня дома втроем – двое взрослых мужчин и кот подросткового возраста. Кузьма дрых после того, как набил себе брюхо, а мы с Давидом пили пиво. С креветками. А что, по рупь девяносто за кило, хоть мелкие, но много. Разморозили в холодной воде, бросили в кипяток. Лаврушка с гвоздикой у меня были, а лимон я купил, повезло. Жаль, морской соли не продается, но мы не такие гурманы, нам и поваренная пойдет.
Атмосфера встречи была дружественной и тесной. На столе быстро росла горка хитина. По радио передавали концерт классической музыки. Как по мне, пиво лучше потреблять под тяжелый рок. Вот сейчас, под третью бутылку, хорошо пошел бы «Назарет». Или даже «Блэк Саббат». Мы с Ашхацавой дружно поржали над несовпадением наших музыкальных вкусов с таковыми у редакторов всесоюзного радио.
И тут в дверь кто-то позвонил. Осторожно так – нажал на кнопочку и тут же отдернул пальчик.
– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил я Давида.
– Нет. А ты?
– Так все здесь уже. Может, не будем открывать?
Мы дружно заржали, да так, что разбудили Кузьму. Он открыл глаза и недовольно мяукнул. Дзынькнуло еще раз. Ну что тут поделать, придется идти. Может, что-то срочное?
На пороге стояла Оксана Гавриловна Пилипчук, старший преподаватель кафедры общей гигиены, а по совместительству – моя заклятая соседка. Одета в домашнее платье, на ногах – шлепки. В руке она держала тортик на блюде. Обычный такой, из гастронома, с кремовыми розами и посыпанный крошками с боков. Стрихнином решила меня отравить, что ли?
– Добрый вечер, Андрей Николаевич, – въевшимся в ее сущность преподским голосом сказала она.
– Добрый, – ответил я и уставился на нее.
Разговаривать с ней о чем бы то ни было не хотелось. Лучше я вернусь на кухню и допью пиво.
– Я хотела бы извиниться за свое… недостойное поведение, Андрей Николаевич. Обещаю: это больше никогда не повторится. Вот, возьмите, пожалуйста, и не держите на меня зла. Еще раз доброго вам вечера.
Она ушла, захлопнув за собой дверь своей квартиры, а я стоял с этим дурацким тортиком, прямо как герой еврейского анекдота, и пытался сообразить: а что это было?
– Кто приходил? – спросил Давид. – Кот, кстати, жрать просит.
– Куда ему? Не верь, он ел недавно, при тебе, кстати. Ходил потом с трудом. Пилипчук приходила, прощения просила. Тортик вот принесла.

* * *

Ашхацава, кстати, и выяснил все обстоятельства, сподвигнувшие мою соседку на столь радикальное изменение ее творческих взглядов.
Любвеобильный абхаз знал в институте почти всех особей женского пола. Не все, правда, знали его, но это уже, как говорится, совсем другая история.
Впрочем, Виктория, наша деканатская секретарша, была и мне знакома. Вот она и поведала совершенно фантастическую историю. Она как раз зачем-то ходила в ректорат, когда ректору позвонил сам академик Чазов. Совершенно случайно там включилась громкая связь, и они услышали, как Евгений Иванович интересовался у ректора, почему какой-то замшелый преподаватель портит жизнь ценному научному кадру. Ну и так далее.
Тут же последовало поручение доставить возмутительницу спокойствия на ковер. Естественно, у Виктории появились еще дела в ректорате – ведь ей надо было обязательно посмотреть, как кого-то будут ругать.
Пришла Пилипчук, ее ради такого дела сдернули с пары на радость студентам. Ректор для начала поинтересовался, все ли в порядке у нее на работе. Потом спросил, а сколько же публикаций у уважаемой за последний год. Оказалось, что пока ноль, но готовится статья не то в институтском сборнике, не то еще в каком-то значимом издании, пользующемся заслуженным уважением во всем мире. И тут Виктория получила совершенно бесплатный мастер-класс постановки подчиненных в коленно-локтевую позицию, в просторечии именующуюся «пьющий олень». Пилипчук сообщили, что от ухода на пенсию ее отделяет всего один кривой взгляд в сторону надежды советской науки, который, будучи студентом, умудрился опубликовать за полгода две статьи в рецензируемых отечественных журналах, и еще две готовятся в заграничных. Чего у Пилипчук не было ни разу в жизни.
Умудренная опытом старая кляузница тут же поняла, что слегка переусердствовала. Каялась с земными поклонами.

* * *

Вопрос с Шишкиной надо было прояснить до конца. Вот не нравился мне этот демонстративный игнор.
– Лиза, еще вчера мы были вдвоем, – пропел я из Губина, поймав девушку после одной из пар. Подружки Шишкиной тормознули, навострили уши. Я не стал их разочаровывать, продолжил обольщать:

Еще вчера не знали о том,
Как трудно будет нам с тобой расстаться, Лиза,
И новой встречи ждать день за днем…
Лиза, когда теперь увидимся вновь?
Кто знает, может, это любовь?

Шишкина мило так покраснела, обернулась на однокурсниц. Бровями им просигнализировала, чтобы отвалили прочь. Не тут-то было. Раздались возгласы:
– Это новая песня?
– Что там дальше?
– А слова запишешь?
Я, честно сказать, не помнил, что там было дальше, только еще часть песенки:

Лиза, не исчезай,
Лиза, не улетай…
Лиза, где же ответ?
Счастье – было, и вот его нет…

Я раскланялся на публику, но аплодисментов дождаться не успел – Шишкина подхватила меня под руку, затащила в пустую аудиторию. Демонстративно хлопнула дверью.
– Если ты думаешь, что глупыми песнями можешь загладить свою вину…
Так, жениться я не готов, пускать жить в квартиру – тоже. Что же остается? Подарок или дорогой подарок. На шубу у меня денег нет, да и зима кончилась. Зато впереди что? Правильно, майские праздники. Если зачетную сессию сдать досрочно, можно махнуть… ну, например, в Сочи. Там уже тепло. Купаться еще нельзя, а вот загорать – самое то.
– Как смотришь на то, чтобы махнуть на машине в мае на юга?
– Дикарями? – Лиза задумалась, закусила губку.
– Зачем дикарями? Можно и цивилизованными людьми. Приезжай завтра вечерком, обсудим варианты.
Я был на 100 % уверен, что у ЦКБ наверняка где-то на побережье есть своя база отдыха. Неужели Чазов откажет мне в такой малости, как недельная путевка?
– Ладно, приеду. – Шишкина вздохнула, погладила меня по щеке. – Сволочь ты, Панов, та еще, конечно. Ты знаешь, сколько раз мне делали предложение? И скольким парням я отказала?
– Уверен, у тебя и списочек сохранился, – улыбнулся я. – Первая красавица курса, давай продолжим мысль… Хм, что же ты во мне нашла?
– Ну уж явно не обручальное кольцо на пальце! – Лиза показала мне свою руку, помахала ладонью перед лицом.
– Ты же не только красивая, но и умная, – продолжал льстить я. – Ну вот представь. Поженимся мы. Меня распределят уже в следующем году к черту на кулички. Например, в ЦРБ в глубинах Черноземья. И ты, как верная супруга, поедешь со мной поднимать медицину в каком-нибудь райцентре. Встаешь с утречка, отманикюренными ручками начинаешь убирать навоз за буренкой, что нам выделит председатель. Беременная. Ибо я у срочного больного.
– За дуру меня не держи! Чазов передал отцу ваш разговор. Я сначала не поняла, а потом как поняла! Ты очень правильно не сбежал по первому свистку Солка. Папа сказал, что ты поднял себе цену. Они примчатся сами сюда и будут проситься в исследования. Пойдет валюта, новые загранки. Ты, считай, уже в ЦКБ работаешь, тебя после института с двумя руками оторвут!
– Ты папе рассказала про Солка?!
– Ну, не все. Что ты так побледнел? Не бойся, папа – могила!
Вот же болтушка! Находка для шпиона… Я скрипнул зубами, но промолчал.
– Ладно, я заглажу вину. – Шишкина поцеловала меня в ухо, прошлась языком по мочке. – Завтра у нас суббота? Утром приеду и заглажу. Два раза.
– Три!
– О′кей, три.

* * *

Как говорится, ничто не предвещало. Хорошее утро: солнце светит, весна близится. Проклятый котейка среди ночи устроил тыгыдыки, но был изловлен и вскоре отпущен на свободу – вылизывать мокрый хвост. Такие ответственные мероприятия у котов занимают не один час. Так что я вполне себе выспался. Вон, на часах уже половина одиннадцатого.
Я совершил необходимые после пробуждения ритуалы, поставил греться чайник. И вышел на балкон, сам не помню зачем. Наверное, бесцельно, просто вдохнуть свежего воздуха. Посмотрел на окрестности. Ночью весна сдала свои позиции, слегка подморозило. Улицы покрылись коркой льда. По крайней мере в нашем дворе. Визг тормозов, удар. Громкое карканье ворон. Ага, день жестянщика продолжается. Большой зимний праздник. Кому это так повезло? Я глянул вниз. Прямо под моим подъездом «поцеловались» два белых ВАЗа. Третьей и шестой модели. Блин, холодно, но надо посмотреть хотя бы начало гладиаторского поединка. Вон, оба водителя уже покинули колесницы и готовы приступить к своим разборкам. Водительницы. Я присмотрелся и ахнул. Лена влетела в машину Шишкиной!
Девушки эмоционально размахивали руками, Лиза тыкала… Черт, да она тычет рукой в мое окно! Я резко убрал голову и затаился на балконе, вытер вспотевшее лицо. Допрыгался. Доказановствовал. Сейчас они обе поднимутся на этаж, позвонят в одну квартиру. Тут-то все и раскроется! Обида, ревность, испорченные отношения на работе. И в институте тоже. Поди, Шишкина молчать не станет. Черт, а ведь случись чего, ее папаша вполне может стать вторым Лебензоном – попьет мне кровь в ЦКБ. Или вообще выставит прочь. Я бы и сам за дочку так вписался…
Какой же я дурак!
Объясняться или бежать? Бежать или объясняться? А может, затаиться?
Вопросы, достойные пера Шекспира.

Конец 2-го тома